Пять баллов за креатив. Ноль — за человечность. Я стояла и смотрела.

Анька лежала неподвижно. Рыжая, бледная, изрезанная, чужая и всё равно моя. Такая моя, что сердце ухнуло куда-то в живот и осталось там лежать тряпкой.

Шинфар работал быстро. Очень быстро.

Никакой суеты, никакого “зажим!”, “тампон!”, “где анестезиолог, мать вашу”. Он и ассистенты двигались так слаженно, будто у каждого было по отдельному мозгу, но управлял ими один общий демон медицины.

Сотни тончайших зелёных нитей тянулись к раскрытой грудной клетке. Они потрескивали, вспыхивали, расползались по тканям и делали то, что мой земной мозг отказывался называть медициной.

Больше похоже на магию. Или на ремонт очень дорогого биологического механизма. Я, как старшая медсестра, должна была ужаснуться.

Я и ужаснулась. Но профессиональная часть меня всё равно встала рядом, надела воображаемые очки и начала придираться:

Поле открытое. Посторонние в помещении. Инструменты непонятные. Где монитор? Где сатурация? Где нормальные показатели? Почему никто не кричит “давление падает”? Почему я вообще здесь стою?

— Вы знаете, кто это? — тихий голос над ухом заставил меня вздрогнуть.

Вот. Началось. Допрос у операционного стола. Программа вечера: сердце, шок, психологическое давление и, возможно, чай без сахара.

— Д-да, — ответила я автоматически.

И тут из металлического контейнера достали сердце. Веркино. Я узнала бы его из тысячи. Хотя звучит это глупо, конечно. Сердца не носят бирки “от лучшей подруги, обращаться бережно”. Но я знала. Просто знала.

Грудь сдавило. Вера. Моя Верунь. Мягкая, добрая, вечная “Маш, ну не ругайся”. И вот теперь её сердце лежало в чужих руках, в другой галактике, над телом нашей Аньки.

Если у Вселенной есть чувство юмора, то оно чёрное, мерзкое и явно работает без выходных.

— Откуда вы её знаете? — спросил свёкор Аньки.

Я бы ответила сразу, честно. Наверное. Но в этот момент из груди Насти извлекли то, что раньше заменяло ей сердце. И я зависла. Нет, правда.

Я видела многое. Реанимацию, травмы, кровь, стариков, которых жизнь уже отпустила, а родственники ещё держали за пятку. Но это…

Чёрный суррогат. Переплетённый проводками, трубочками, мутными прожилками. Нечто среднее между органом, прибором и техническим кошмаром из гаража безумного изобретателя.

— Это было в ней? — выдохнула я.

Никто не ответил. Очень мило. Значит, было.

— Откуда? — повторили за спиной.

Вот умеют же выбрать момент. У меня подруга лежит с открытой грудной клеткой, другая подруга участвует в операции в виде сердца, а меня спрашивают биографические данные.

Отлично. Сейчас достану анкету, приложу две фотографии три на четыре и справку из общежития.

— Мы учились вместе, — вырвалось у меня.

Голос был чужой. Хриплый. Некрасивый. Шинфар поднял взгляд на долю секунды. Кажется, услышал. Или оценил пульс моей истерики на расстоянии.

— Где? — спросил голос.

Я зажмурилась на миг. Машка. Соберись. Раз уж попала в инопланетный сериал, веди себя как персонаж с функцией, а не как массовка с красивой паникой.

План простой: первое — не умереть; второе — не дать умереть Аньке; третье — понять, кто тут адекватный; четвёртое — если адекватных нет, назначить кого-нибудь временно.

— В медицинском училище, — сказала я. — На Земле. Мы жили в одной комнате в общежитии.

— Сколько времени?

— Достаточно, чтобы знать, что она храпит, когда простывает, ненавидит манную кашу и однажды чуть не подралась с комендантшей из-за котёнка.

Тишина. Даже Шинфар на секунду замер. Ну а что? Хотели правду — получите. Не вся правда должна звучать как протокол спецслужб.

— Она ваша родственница?

— Хуже, — выдохнула я. — Подруга.

Ассистент что-то передал Шинфару. Зелёные нити вспыхнули ярче. Веркино сердце опустили туда, где ещё секунду назад зияла жуткая пустота.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Давай, Анютка, — прошептала я. — Не вздумай выкинуть номер. Ты мне ещё за год нервотрёпки должна.

— Что вы сказали?

— Мотивирую пациента, — буркнула я. — У нас так принято.

Ну почти. Обычно пациенты хотя бы делают вид, что слушают.

Сердце не сразу начало работать. Или начало, но я этого не поняла. Здесь не было привычного писка, не было монитора, не было зелёной линии, на которую можно смотреть и молиться всем богам смены.

Была только Анька. Бледная. Тихая. Неподвижная. И чужие руки. Я дёрнулась, чтобы коснуться её головы. Просто волос. Просто щеки. Просто убедиться, что она здесь, настоящая, не мираж и не очередной подарок моей психики.

Не дали. Кто-то за спиной мгновенно прижал мои ладони к столешнице.

— Нельзя.

— Да я не в операционное поле лезу! — возмутилась я, и голос сорвался. — Я медик, между прочим!

— Тем более должны понимать.

Вот же… Да, должна. И понимала. Но понимание плохо помогает, когда твоя подруга лежит на столе, а ты не можешь даже за руку её подержать.

— Анютка, живи, чёрт тебя подери, — сорвалось с губ. — Живи, дура. Верка тебе сердце не для того оставила, чтобы ты тут драму изображала!

Шинфар резко поднял взгляд. Вот теперь в лаборатории стало совсем тихо.

— Сердце принадлежало другой вашей подруге? — спросил свёкор.

Ага. Поздравляю, Маша. Сама всё сказала. Ну и ладно. Хватит уже играть в партизанку на минималках. Всё равно мимикрия провалилась ещё на моменте “Анюта”.

— Да, — сказала я. — Вере. Она тоже была нашей подругой.

Слова дались тяжело. И странно. Потому что именно в этот момент Веркино сердце вспыхнуло под зелёными нитями ровным алым светом.

Анькина грудная клетка чуть дрогнула. Едва заметно. Но я увидела.

— Она дышит? — быстро спросила я. — Она дышит? Шинфар!

— Жить будет, — сказал он тихо.

Вот так просто. Два слова. А внутри меня что-то разжалось. Я даже не сразу поняла, что начинаю оседать. Ноги решили, что миссия выполнена, и теперь можно уйти в отпуск. Желательно без меня.

— Прекрасно, — прошептала я. — Я тоже почти жить буду. Только сейчас немножко красиво упаду.

Кто-то подхватил меня под руки. И, конечно, судьба не могла отправить мне нормального спасателя. Нет. Моим ближайшим вертикальным транспортом оказался Сауер. Тот самый кошкоглазый воин, который смотрел на меня так, будто я личная ошибка Вселенной.

— Уведите её, — сказал Шинфар. — Седативное подействует ещё некоторое время.

— Какое седативное? — возмутилась я.

— Минимальная доза, — ответил Шинфар, даже не глядя.

Минимальная, ага. Минимальная доза, от которой я ощущала себя варёной макарониной, случайно обретшей гражданскую позицию.

— Я сама могу идти, — заявила я.

Сауер остановился.

— Да?

И отпустил. Вот просто отпустил. Никакой драматической паузы. Никакого “только осторожно”. Никакого “держитесь”. Раз — и я поехала вниз.

Не упала красиво. Не сползла грациозно. Не рухнула в обморок аристократично, подхваченная сильными руками.

Нет. Я сложилась кулём прямо у его ног. Пять пар глаз смотрели на меня с выражением, которое я бы описала как “научный интерес вперемешку с сомнением в разумности вида”.

Прекрасно. Новый мир, новая я. Теперь официально: земная женщина. Слегка помята. Склонна к переговорам лёжа.

— Тьера желает идти сама, — сухо сообщил Сауер. — Не будем ей мешать.

Я подняла на него взгляд. Если бы можно было убить выражением лица, он бы уже лежал рядом, а я бы гордо отползала в закат.

Встать я попыталась. Честно. Сначала оперлась ладонями о пол. Ладони разъехались. Потом подогнула колени. Колени решили, что не нанимались. Единственной удобной опорой рядом были ноги Сауера.

Ни за что. Ни за что я не стану карабкаться по демоническим сапогам, как бедная сиротка по социальному лифту.

— Упрямство у вас развито лучше координации, — заметил Сауер.

— Зато чувство юмора у вас явно в зачаточном состоянии, — пробормотала я.