Но вслед за страхом пришло другое. Упрямство. Она выпрямилась — едва заметно, через дрожь, через слабость, через боль. Но выпрямилась.

— Можете, — прохрипела она. — Но не сделаете.

Вот теперь я шагнул. Поле Сауера ударило по ней почти сразу. Не в полную силу — иначе землянка не выдержала бы. Но для её организма хватило и этого. Из носа у неё пошла кровь.

— Сай, хватит.

Сауер резко повернул голову.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь? — спросил я жёстко.

Он моргнул. Словно только сейчас осознал, насколько сильно продавил пространство вокруг самки. Стабилизаторы должны были удерживать его лучше. Плохо. Очень плохо.

Если даже Сауер начинает срываться рядом с человеческой женщиной, значит, напряжение в доме выше допустимого. Пропажа астниеры Драста, возвращение Джарима, новость о сроке жизни землян — всё это складывалось в слишком опасную цепь.

Я вложил в руки Маррии платок. Она посмотрела на меня снизу вверх. Бледная. Злая. Испуганная. И благодарная. Совсем немного.

Настолько мало, что любая наша самка уже давно разрыдалась бы и попросила защиты. А эта — нет. Эта держалась зубами за собственную гордость.

— Проверь коммуникатор, — сказал я Сауеру. — Не мне тебе напоминать, чем чреват недосмотр.

— Я только месяц назад его пополнял.

— Значит, проверь ещё раз.

Сауер провёл ладонью по лицу. Усталость на миг прорвалась через злость.

— Займись ею. Я пока отойду. Нужно проверить, как там Амадан.

— Глаз с неё не спущу.

Когда Сауер вышел, я снова посмотрел на землянку. Она сидела неподвижно. Плохой признак.

У наших самок после подобного давления началась бы истерика. Или ступор. Или потребность немедленно оказаться рядом с тем, кто способен закрыть собой от угрозы.

Маррия же собирала себя по кускам. Я видел это почти физически. Она возвращала себе контроль так, будто это был единственный способ не умереть.

И я понял: сейчас нельзя давить. Нельзя требовать. Нельзя отбирать у неё ощущение, будто она ещё хоть чем-то распоряжается.

— Уже пришли в себя? — спросил я мягко.

Она ничего не ответила. Но подбородок подняла выше. Я едва не улыбнулся. Да. Пришла.

— Вижу, пришли. И, судя по вашему решительному виду, отступать не намерены.

Она кивнула. Упрямая. Слишком упрямая. И слишком напуганная. Я мог бы продолжить допрос. Мог бы задавать вопросы холоднее, точнее, жёстче. Мог бы вывести её на противоречиях. Она была умна, но сейчас истощена. Её легко было загнать в угол.

Но тогда она снова увидела бы перед собой окровавленное тело астниеры капитана. Снова начала бы тонуть в том горе, которое изо всех сил прятала за дерзостью. А с земными самками, как я уже успел понять, это было опасно.

Они не разбивались красиво. Они взрывались.

— Может, всё-таки подумаете? — предложил я. — Я смог бы вас защитить, прими вы моё покровительство. Кажется, момент самый подходящий. Моё предложение всё ещё в силе.

Её взгляд сразу стал острее. Ага. Вот так лучше. Пусть злится на меня, подозревает и играет. Это безопаснее, чем беззвучно смотреть в сторону лаборатории, где Шинфар пытался удержать жизнь в изрезанном теле её подруги.

— Несмотря на то, что подозреваете меня в участии в каком-то заговоре? — спросила она хрипло.

Я позволил себе усмехнуться.

— Вас? Слабую и беззащитную самочку?

Она мгновенно ощетинилась. Да, тьера. Вот так. Злись. Держись за злость. Она сейчас прочнее жалости.

— В отличие от слишком подозрительного Сауера, — продолжил я, — я отлично помню, как вносил в шаттл ваше бессознательное тело. Поэтому никакого заговора априори быть не может. Но вы откуда-то знаете астниеру капитана. Это тоже очевидно.

Она чуть расслабилась. На миг. И я добил:

— Но я также отлично помню, как вы словно из ниоткуда появились перед нашим отлётом. Исходя из этого выходит, что вы намеренно преследовали меня.

Вот теперь её лицо изменилось. Совсем немного. Но мне хватило. Она действительно шла за мной. Не по приказу или по заранее составленному плану, а сама. В состоянии боли, злости и отчаяния.

Это объясняло многое. Но не всё.

— Будь умной самочкой, — сказал я тише. — Побереги свою шкурку. Расскажи, на кого работаешь. И главное — кто из команды выдал местоположение планеты Земля?

Она смотрела на меня долго. А потом произошло любопытное. Маррия изменилась, посадка изменилась. Плечи расправились. Голова чуть повернулась. Рука легла на подлокотник.И передо мной вдруг оказалась не пленница, не испуганная самка и не случайный свидетель.

А женщина, которая решила торговаться. Я едва удержался от улыбки. Вот значит как. Она не просто защищалась. Она играла.

На Земле, судя по всему, самок не берегли с рождения, как у аситинов. Их не растили в защищённых бростах. Не ограждали от грубости, политики, угроз и мужской жестокости. Они учились выживать сами.

И эта выучилась хорошо.

— Я не намерена что-либо обсуждать, пока мне в письменном виде не предоставят гарантии моей безопасности, — сказала она. — А также беспрепятственную возможность общения с астниерой капитана тар Драста. Без свидетелей.

Вот теперь я улыбнулся. Медленно. Внутренне.Наружно позволил себе только приподнять уголок губ.

Она думала, что загнала меня в угол. Нет, маленькая тьера. Ты просто нашла себе занятие, чтобы не развалиться. И я позволю. Пока позволю. Потому что самки, выращенные в безопасности, плачут, когда страшно. Самки, лишённые безопасности, начинают торговаться.

Любопытное отличие. И опасное.

— Я не могу вам ничего обещать, — ответил я. — Я не распоряжаюсь судьбой самки, находящейся под протекцией расы аситинов.

Она улыбнулась. Добро.Терпеливо и так фальшиво, что я почти восхитился.

— Ничего. Я подожду.

Да, подождёшь. И будешь думать, что выиграла время. А я за это время узнаю, как много ты скрываешь. И сколько в твоих словах правды. И почему при виде астниеры капитана ты пахла не страхом разоблачения, а потерей.

Но сейчас я не стал её ломать и напоминать об окровавленном теле. Не стал спрашивать, кем ей была эта Анна. Пусть держится за свою маленькую победу.

Иногда, чтобы самка не разбилась, ей нужно дать иллюзию контроля. А иногда — действительно дать контроль. Хотя бы на несколько мгновений.

— Хорошо, тьера, — сказал я мягко. — Подождём.

Глава 17. Переговоры у операционного стола

Долго ждать не пришлось. Буквально через пятнадцать минут молчаливых гляделок в комнату вошёл свёкор моей подруги. Да, именно так я его мысленно и обозначила: свёкор Аньки. Капитанов папенька. Хозяин дома, броста и, судя по выражению лица, половины моей будущей мигрени.

— Пройдёмте, — сказал он.

И я пошла. А что мне оставалось? Устроить забастовку? Привязать себя к ножке дивана? Закричать: “Я требую адвоката, консульство и нормальный чай”?

Варианты, конечно, хорошие. Но не в доме, где стены открывались сами, мужчины были размером со шкаф, а слово “самочка” звучало чаще, чем “здравствуйте”.

Пока шагала следом, пыталась понять, куда меня ведут. Ответ получила быстро.

В лабораторию. Точнее, в то, что здесь, видимо, считалось операционной. У нас подобное помещение вызвало бы у санэпидемстанции нервный тик, инфаркт и желание немедленно написать диссертацию о нарушениях стерильности.

Операция шла полным ходом. И меня поставили смотреть. Вот просто подвели почти к столу, где лежала Анька, и оставили рядом.

Спасибо, господа нелюди. Очень трогательно. Экскурсия “Как мы спасаем вашу подругу и одновременно вытаскиваем из вас информацию” началась без предупреждения, бахил и моральной подготовки.

Если честно, возмутиться хотелось сразу. Кто проводит допрос во время операции?

Кто?

Хотя… если подумать, ход был гениальный. Поставь человека рядом с тем, кого он любит, покажи вскрытую грудную клетку, чужие руки, чужие приборы — и спрашивай. Врать красиво не получится. Манипулировать не получится. Держать лицо тоже проблематично.