Я могла только слушать и пытаться хоть что-то разобрать в той тягомотине, которую они устроили.

Их «симпозиум» длился два дня. В итоге пришли к выводу: три недели я смогу почти свободно ходить по кораблю, а одну — проводить в своём аквариуме.

Да-да. Я его приватизировала. Сроднилась с ним. Всё равно он никому, кроме меня, для выживания не нужен.

Как я поняла, эта жижа вместе с излучением помогала заново запускать моё сердце. Если увеличить концентрацию раствора, мне больше не придётся сидеть в нём постоянно.

От этого осознания стало жутко.

Моё сердце почти мертво.

Только эта вода не даёт клеткам окончательно погибнуть, будто удерживая их в стазисе, а нанороботы заставляют мышцы сокращаться. Иначе я бы просто сгнила изнутри.

Здравствуйте, люди. Я почти современный Франкенштейн. Жутко. Страшно.

Пессимизм пытался накрыть с головой, шепча, умоляя, а потом уже требуя: не борись, отдайся отчаянию и смерти, засни вечным сном — тебе будет хорошо…

Но от подобных мыслей меня отвлекал Дан. Он стал моей надёжной стеной. Моим светом и радостью. Если бы не он, я даже не знаю, что было бы со мной.

Он всегда оказывался рядом, стоило моим мыслям только приобрести хмурый оттенок. Словно чувствовал меня. В течение нескольких минут появлялся сам или присылал сообщение с каверзным вопросом, задачей или чем-то таким, что заставляло меня отвлечься и не тонуть в себе.

И это очень подкупало.

Заставляло привязываться к нему всё сильнее.

Через неделю мы приблизимся к орбите Итириды — самой дальней планеты в их системе, — а оттуда телепортируемся на Аттеру.

Это мне объяснил мой мужчина в тот день, когда я наконец выбралась из своей консервной банки.

***

Сегодня я сгорала от нетерпения. С самого утра все готовились: что-то крутили, просчитывали, проверяли. Потом мне ввели снотворное и установили программу, которая должна была передавать показания с моего чипа на браслеты остальным, если в работе сердца появится сбой. Это мне объяснили уже позже, когда я оказалась за пределами аквариума.

Наконец-то.

Нормально дышать.

Как положено — через нос и рот.

Я открыла глаза. Свет оказался резким, неприятным, и я невольно поморщилась. Конечности казались аморфными, будто совсем чужими, а кожа… Как она ещё не разлезлась и не распухла после всего этого, было решительно непонятно.

Привыкнув к освещению, я посмотрела вверх. Надо мной склонился мой аситин, ласково перебирая отросшие волосы. Хотелось бы, конечно, сказать, что они стали длинные-предлинные… эх, мечты-мечты.

Я нежно ему улыбнулась и получила такую же улыбку в ответ — разве что с лёгкой примесью грусти. Но она исчезла так быстро, что я почти решила: показалось.

А потом его губы коснулись моих. Мягко. Бережно. И, почти не отрываясь, он прошептал:

— Привет.

Мм… Как же сладко он целуется. Нежно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он шёпотом, поглаживая мои скулы.

А я, как довольная кошка, потёрлась щекой о его шершавую ладонь.

— Хорошо… — улыбка чеширского котяры сама растянула губы. — Настолько хорошо, насколько может чувствовать себя желейка.

Дан напряжённо замер.

Вся нежность мгновенно исчезла, уступив место сосредоточенному беспокойству.

Мля… Порой я забываю, какие казусы случаются из-за обычного непонимания.

Поспешила развеять его опасения, иначе того гляди опять законсервирует. Совсем ополоумел со своей заботой.

— Желе — это сладость у нас на Земле.

Он вроде бы расслабился.

— Прости, маленькая, — лёгкий поцелуй в уголок губ. — Я всё равно не могу уловить связь между сладостью и твоим состоянием.

Эта фраза выбила меня из колеи, и я рассмеялась.

Сначала тихо, потом уже не сдерживаясь.

— Ффух… ой, не могу… — смех накатывал волнами, перехватывая дыхание.

А вот аситин моего веселья явно не разделял. Он продолжал смотреть на меня с тем же непониманием, и это только сильнее меня разбирало.

Нет, так дело не пойдёт. Надо успокоиться.

Иначе он решит, что у меня истерика — судя по тому, как напряглись его плечи и спина, он уже был близок к этой мысли.

Я сделала усилие, выровняла дыхание и, всё ещё улыбаясь, попыталась объяснить:

— Понимаешь… желе — это застывший сок. Не замороженный, как мороженое, про которое я тебе рассказывала, а именно застывший. С помощью желатина он принимает форму, но при этом остаётся мягким… и всё время слегка трясётся. Вот так же сейчас трясутся мои руки… поэтому мне и смешно.

И тут… уже его начало потряхивать, от смеха. Да так, что я на секунду всерьёз испугалась, как бы он на меня не завалился.

— Дан! — поспешила вернуть его в реальность.

— Прости, маленькая… — он пытался сдержаться, но в голосе всё равно проскальзывали смешинки. — Просто… ты так серьёзно подошла к объяснению…

Теперь уже я зависла. Оказывается, не только я могу находить забавным различие наших миров.

Стоило взглянуть на наш диалог со стороны — и меня снова накрыло смехом. Вроде бы ничего особенного. А остановиться невозможно. Скорее всего, нас просто отпустило.

Эйфория после напряжения, в котором мы жили всё это время. И вот сейчас стало… легко. Тела будто наполнились воздухом. Свободой.

Наконец отпустило. Меня — точно. И, судя по всему, его тоже.

Амадан перекатился на спину, провёл рукой по лицу, словно собираясь с мыслями, и уже серьёзнее сказал:

— С тобой хотят встретиться.

— Джарим, да? — я даже не скрыла радости, голос сам стал светлее.

Хвост, выглядывающий из-под его бедра, нервно дёрнулся.Да, вы всё правильно поняли — нам не разрешали видеться.

С одной стороны, я злилась. С другой… была благодарна. Потому что в том состоянии, в каком я находилась, я бы этого унижения не пережила.

Меня и так видели семеро нелюдей не в самом презентабельном виде. Хватит. Сейчас же я была довольна, как слон. И даже не собиралась делать вид, что меня расстраивает его недовольство.

Попыталась подняться. Ага. Конечно. Меня тут же повело, и я едва удержалась на месте. В ту же секунду в нём проснулся собственник.

Без слов, но очень явно.

Он аккуратно поддержал меня, помог принять полусидячее положение и поправил на мне тот самый балахон, который, скорее всего, сам же и надел.

— Сначала поешь.

Тон не терпел возражений. Я это уже выучила. Если начну спорить — о встрече можно забыть. А этого я позволить себе не могла.

***

Хорошо. Я могу побыть и паинькой.

По всей видимости, он, как всегда, всё просчитал, потому что стоило мне устроиться поудобнее, как в стене отъехала панель, и в глубине показался разнос. Что именно мне приготовили на камбузе, удалось рассмотреть лишь тогда, когда демонюка водрузил его поверх покрывала.

Да-да… снова демонюка.

Потому что только настоящий садист способен заставить голодного человека есть ЭТО.

— Симаи… — в его голосе прозвучало предупреждение, не терпящее возражений. — Тебе необходимо это съесть. Этот отвар поможет восстановить мышечный тонус и восполнит потерю веса. Ты слишком хрупкая.

Угу…

И не покапризничаешь, и не возмутишься — всё аргументировано, логично, почти заботливо. Только легче от этого не становится.

На самом деле я не привередлива. До этого видела здесь каши и пострашнее, и менее аппетитные. Но у них хотя бы запах был… терпимее.

А тут…

Попробуйте взять в рот что-то, что откровенно попахивает мертвечиной.

Ну как? Получается?

Вот и у меня — нет.

А приходится.

Ком в горле так и норовит вытолкнуть это «чудо кулинарии» обратно.

И всё из-за этого сатрапа.

— Шинфар говорит, тебе пока ничего другого нельзя. Желудок отвык переваривать пищу.

Решено. Ледышка — первый в списке на вырывание языка. Но перед этим я обязательно заставлю его самого попробовать эту… кашку.

Судя по бледному выражению лица моего личного экзекутора, он прекрасно понимает, какие именно вкусовые «радости» сейчас испытывают мои рецепторы. Его самого мутит — и это только от одного вида того, как я это ем.