Он меня бросил. Оставил один на один со своим капитаном.

Я понимала, что он подчиняется уставу и вовсе не обязан меня защищать. Но всё равно было обидно.

.Увы, сохранить видимость достоинства мне не дали. В спину громко донеслось:

— Покидать пределы каюты строго запрещается. Только в сопровождении...

Я бросила на Демонюку волчий взгляд и поспешила убраться подальше.

Вот так и потекло время...

В столовой при моём появлении всегда становилось тихо. Никто со мной не разговаривал. Разве что Рим… но, увы, я с ним не говорила. Старалась, насколько это возможно, не замечать его присутствия. По-детски? Возможно. Но ничего поделать с этим пока не могла и не хотела.

Тишина меня не напрягала. А вот есть непонятно что под взглядами минимум двадцати существ — это уже было некомфортно. Особенно тяжело приходилось в первые дни: тогда они чуть ли не в рот мне заглядывали. Кто-то ухмылялся, кто-то хмыкал, другие качали головами, будто чему-то удивлялись и одновременно не одобряли.

А что такого я делала?

Ем как все. Посуда почти не отличается от нашей. Ничего аморального за собой не замечала. А спрашивать своего «конвоира»… желания не было.

Иногда я сама украдкой рассматривала окружающих. Было интересно, кто ещё здесь есть. В основном — «черти»; человек пять-шесть «етти», включая доктора; двое «с яркой внешностью» — они всегда ели отдельно; и один… непонятно кто. Похож на огромного хомяка: круглый, с щеками, только без шерсти.

Меня прямо распирало расспросить, но на Земле есть негласное правило: «Не хочешь отвечать — не задавай вопросы». Похоже, здесь его тоже придерживались.

Если не считать моего «заточения» и всеобщего молчания, ко мне относились вполне нормально. Никто не пытал, опыты не ставил. Я чувствовала себя скорее нежданным и нежеланным гостем. Скорее всего, так оно и было.

Сегодняшний завтрак состоял из какой-то каши — вся зелёная, цвета… скажем так, «детской неожиданности». За две недели такого ещё не подавали. Судя по тому, как оживились лица окружающих и с каким аппетитом они это ели, блюдо считалось деликатесом.

Я не привереда, но всё же взяла ложку с осторожностью. Попробовала.

А ничего. По вкусу напоминало смесь чечевицы с томатной пастой.

Больше всего я боялась реакции своего организма на новый продукт, поэтому съела немного — пусть желудок привыкает. В первые дни меня по ночам мучила лёгкая диарея, от некоторых блюд подташнивало. Приходилось в экстремальных условиях адаптироваться к их рациону.

Голод не тётка. Жить хочется.

А специального питания мне никто предлагать не собирался. Да и вряд ли у них есть земная еда.

Только я потянулась к их энергетическому напитку, как моё тело пронзила резкая боль.

Я вцепилась в край столешницы и, наклонившись, тихо застонала…

#приключениявкосмосе #космическийроман #любовьикосмос #книгадлявечера

Глава 7. Интим, который сломал капитана

Амадан

На следующий день, сообщив, что подопечная проснулась, Джарим привёл её ко мне.

Как только за первым пилотом закрылась дверь, мою каюту окутал запах страха. Этот запах мне очень не понравился, но был весьма кстати для того, что стояло на повестке дня.

Допрашивать легче всего, когда эмоции переполняют и нет времени придумать правдоподобную легенду. Даже если это удаётся, всё равно начинаешь путаться в показаниях.

Моя задача — довести допрашиваемого до подобного состояния, а потом внимательно проследить за запахом, который тот издаёт. Запах вранья очень специфический. У каждой расы свой, но его ни с чем не перепутать. Те, кто учится в военных академиях, умеют распознавать его уже на втором курсе.

Именно за наши физиологические особенности — чувствительные слух и обоняние, высокую переносимость боли и регенерацию, не говоря уже о силе, — аситины считались лучшими воинами.

Но лидерство в Союзе нам обеспечило не это, а высокая квалификация каждого служащего. В военных академиях учились не только мы, но и другие представители Союза. Все были асами своего дела. Благодаря высоким адаптивным способностям с аситинов требовали намного больше, чем с остальных.

Отбор был жесточайший. Из академии каждый поступивший выходил либо выпускником, либо на каталке. Несмотря на развитую медицину, многие после этого физически восстанавливались годами, а психологически — бывало, никогда. Случались и смертельные исходы, особенно на последних курсах, во время практики. Поэтому мы были универсальным оружием, солдатами сами по себе.

Но к какой расе принадлежит эта маленькая самочка, я не знал. Поэтому рассчитывать только на своё обоняние не мог.

Я играл на её эмоциях: вежливое общение и угроза на невербальном уровне дали свои результаты. Она рассказала и даже показала, откуда родом.

Вот только её капитуляция была очень горькой. Какая радость от того, что приходится ломать детёныша? Один стыд.

К тому же её большие, влажные от слёз глаза будили во мне нечто такое, чего я сам от себя не ожидал. Оставалось надеяться лишь на то, что я не слишком сильно её запугал.

Как оказалось, несмотря на столь юный возраст, самочка всё же обладала сильным характером. Это хорошо.

Поэтому, закрыв глаза на то, что рассказывать подробнее о своей родной планете она не захотела, я отпустил её. Больше давить на неё не хотел. Это могло сломить её дух, а подобное совершенно не входило в мои планы.

Наблюдая за ней, я всё больше склонялся к решению оставить её при себе. Подожду, пока подрастёт, потом возьму себе в астниэры.

На протяжении двух недель, по моему приказу, Джарим водил её в столовую. То, что маленькая пассажирка не шпион, стало ясно уже в первые дни. На её месте многие постарались бы наладить отношения и выведать как можно больше информации у предполагаемого врага.

А самочка не только сама не шла на контакт, но и не отвечала взаимностью на дружелюбные попытки первого пилота завести ни к чему не обязывающую беседу.

Мне не нужно было даже читать его отчёты. О них судачили за каждым углом. Приходилось даже штрафовать некоторых за халатное отношение к работе.

Первый пилот с каждым днём становился всё подавленнее. Его обаяние на неё не действовало. Он всегда считался сердцеедом самочек любых рас и возрастов. Если взрослые самки мечтали о возможности завести с ним интрижку или вступить в союз, то маленькие просто боготворили его — для них он был идеалом.

Сначала некоторые злорадствовали его неудаче, потом начали сочувствовать. Другие недоумевали: к какой же холодной расе нужно принадлежать, чтобы даже их ребёнок был столь бесчувственен? Где веселье, задор, неуёмная энергия, любопытство, непосредственность и очарование, присущие всем детям?

Этот детёныш ходил молчаливым, смотрел на всё и всех исподлобья. Враждебных эмоций от неё не исходило, но... она была какой-то безучастной, что ли. Лишь изредка от неё веяло лёгким любопытством, а потом она будто захлопывалась, как ракушка.

Если бы я собственными глазами не видел её веселья и не чувствовал запаха её страха, подумал бы, что она вообще не умеет чувствовать. Поэтому я мог понять тор Бреза: сначала ощутить тёплые лучи солнца, а потом надолго попасть в холодный и тёмный виртум.

С другой стороны, я даже немного радовался такому положению дел. Не приходилось каждый день наблюдать за их тёплыми дружескими отношениями. Потому что была вероятность, что они могут вырасти во что-то более весомое. А разрывать на части кровника из-за негласного присвоения себе будущей полноценной самки как-то не хотелось.

От этих некрасивых мыслей меня отвлёк разговор двух пилотов истребителей, которые шли в тренажёрный зал. Услышанное заставило моё сердце сбиться с ровного ритма.

Сорвавшись с места, я, как одержимый, помчался в сторону медпункта.

«Что случилось? Почему Шинфар мне не сообщил? Плохое здоровье самки может увеличить и без того немалый срок ожидания».