Они сильны телом, но пусты внутри.

Сущие рвут их быстро.

Чётко.

Без лишних движений.

Я не двигаюсь.

Стою.

Потому что чувствую другое.

Её.

Сначала — как удар.

Запах.

Не такой, как у остальных.

Я поворачиваю голову резко

Слишком резко.

И вижу.

Она.

Соня.

Лежит.

Слишком неподвижно.

Губы синие.

Кожа бледная, почти прозрачная под этим светом.

Шея в крови.

Руки тоже.

И в этот момент всё обрывается.

Я оказываюсь рядом быстрее, чем понимаю, как двигаюсь. Падаю на колени, хватаю её, разворачиваю к себе. Кровь на руках, на одежде, на коже — но это не важно

Ничего не важно.

Соня...

Голос не звучит.

Только выдох.

Я провожу рукой по её лицу — холодно. Слишком холодно. Пальцы скользят ниже, к шее, туда, где должен быть пульс.

Пусто.

Я давлю сильнее.

Ещё.

Ищу.

Секунда.

Вторая.

Ничего.

Меня прошивает.

Я наклоняюсь ближе, почти касаясь лбом её кожи, и в этот момент — есть Слабый.

Почти неуловимый.

Но есть.

Пульс.

Я резко выдыхаю, как будто до этого не дышал вообще. Пальцы сжимаются на её шее сильнее, ткак будто могу удержать его, не дать исчезнуть

Держись...

Глухо.

Сквозь зубы.

Я прижимаю её ближе, к себе, не думая о том, что могу навредить, только о том, чтобы она не ушла. Кровь на мне, её кровь, впитывается в кожу, в одежду, но сейчас это не имеет значения.

Я чувствую только одно она уходит.

И если отпущу хоть на секунду — её не станет.

Я сжимаю челюсть так, что боль отдаёт в виски, и впервые за всё это время во мне нет ни голода, ни ярости.

Руки трясутся так, что я не сразу попадаю по экрану. Кровь на пальцах тёплая, липкая, она мешает, соскальзывает, размазывается, но я всё-таки нажимаю вызов и вжимаю телефон в ухо, почти не чувствуя, как давлю

Гудок тянется слишком долго.

Он берёт.

— Ты там что, уже сцепился с этими дикарями? — голос ленивый, с лёгкой усмешкой, как будто он заранее знает, что услышит, и его это даже забавляет.

Меня рвёт.

— Сюда.

Голос ломается, выходит ниже, чем должен, глухо, с усилием.

Быстро.

Я не дожидаюсь ответа.

Потому что уже чувствую.

Он здесь.

Просто появляется в пространстве, без движения, без звука, будто всегда стоял рядом. Я поднимаю голову резко, и он уже в нескольких шагах, смотрит вокруг так, будто видит обычную картину — кровь, тела, движение, ничего, что стоило бы задерживать взгляд.

Потом смотрит на неё.

И ничего не меняется.

Это бьёт сильнее всего.

— Что звал? — спокойно, почти равнодушно.

Я сжимаю её сильнее, пальцы давят на шею, ищут этот слабый, ускользающий ритм. Он есть.

Едва. Почти исчез.

— Обрати её.

Слова выходят сразу, без воздуха, как удар.

Он смотрит на меня.

Потом снова на неё.

Чуть дольше.

Как будто проверяет не тело — что-то глубже.

И качает головой.

— Нет.

Просто.

Без тени сомнения.

Меня ведёт.

Она умирает.

Вижу.

Так же спокойно. Как факт.

Я чувствую, как внутри что-то срывается окончательно.

— Тогда сделай это.

Он не двигается.

Только взгляд становится чуть точнее.

— Это не моя ответственность.

Слова ложатся ровно, без нажима, но от этого только тяжелее.

Я сжимаю зубы до боли, почти рычу:

— Ты можешь.

Он перебивает, не повышая голоса:

— Moгу.

Коротко.

И сразу следом:

— Не буду.

Я задыхаюсь, пальцы сильнее впиваются в её кожу, как будто могу удержать её этим.

— Почему?

Он чуть склоняет голову, как будто этот вопрос даже не требует объяснения.

— Я обращаю тех, кого чувствую.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, потом переводит взгляд на неё, на кровь, на мои руки, сжатые на её шее, и едва заметно усмехается — не зло, не холодно, скорее с усталой ясностью, как будто всё уже решено.

— Я не собираюсь делать существо, которое будет кидаться на всё подряд, — говорит он ровно, без нажима, но так, что спорить в этом месте почти невозможно.

Он ведёт рукой в сторону, не оборачиваясь.

Там сущие уже заканчивают. Рвут быстро, чётко, без лишних движений. Обращённые почти не сопротивляются — слишком ушли в жажду, слишком потеряли себя, чтобы держаться за что-то кроме крови.

А потом эти, — он чуть наклоняет голову, — будут выносить мне мозг.

В голосе появляется лёгкая ирония, сухая, привычная.

Оно мне надо?

Я сжимаю её сильнее, пальцы почти сводит от напряжения.

Ты можешь это контролировать.

Он смотрит на меня спокойно.

Слишком спокойно для этого момента.

— Не хочу, — коротко.

Без колебаний.

— Тебе надо — ты и обращай.

Он говорит это так, будто предлагает очевидное.

Как будто это не край.

Он чуть ведёт бровями, смотрит прямо, без тени сомнения, и в этой его спокойной уверенности есть что-то почти жестокое.

— Давай, сынок.

Тише.

Ровно.

— Она всё равно умирает.

Я опускаю взгляд — и внутри всё обрывается.

Да.

Она уходит.

Пульс под пальцами срывается, тонет, уходит из-под кожи, как будто его вырывают у меня прямо сейчас. Слишком слабо. Слишком быстро. Я не успеваю за ним.

Меня накрывает страхом так, что выбивает всё остальное

Я вцепляюсь клыками в её запястье.

Резко.

Глубоко.

Кровь идёт.

Я знаю, что она есть.

Но я её не чувствую.

Вообще.

Ни вкуса, ни удара, ни привычного срыва — ничего. Только пустота, потому что меня трясёт изнутри. Потому что в голове только одно — успеть...

Сначала — темнота.

Не та, где просто нет света. Глубже. Тяжёлая, давящая, в которой нет ни тела, ни границ, ни даже попытки понять, что происходит. Я будто проваливаюсь в неё целиком, без опоры, без возможности остановиться.

Потом — клыки.

Сразу.

Не один укус — несколько. Рвут, вгрызаются, тянут изнутри, и боль вспыхивает так резко, что выбивает дыхание, выбивает мысль, выбивает всё. Она не отпускает, не ослабевает

ТОЛЬКО нарастает, дробит, ломает, как будто тело не рассчитано на то, чтобы это выдержать.

Я не могу отстраниться.

Не могу уйти.

Хочется только одного — чтобы это закончилось. Неважно как. Просто прекратилось.

И в какой-то момент это действительно обрывается.

Снова темнота.

Но уже другая.

Не плотная, не давящая — пустая.

Я больше не чувствую тело. Не чувствую боли. Даже мысль о себе становится размытой, как будто её отодвинули куда-то далеко. Я не лежу, не стою — я просто есть, рассеянная, лёгкая, почти не существующая

Как частица.

И это состояние тянется... странно. Без времени. Без отсчёта.

Пока что-то не начинает собирать меня обратно.

Не резко.

Постепенно.

Сначала появляется ощущение направления, как будто из этой пустоты меня вытягивают в одну точку. Потом — тяжесть. Слабая, но уже ощутимая. Потом — тепло, которое медленно расползается, занимает место там, где раньше ничего не было

И вместе с этим — память.

Не аккуратно.

Не по порядку.

Рывками.

Слишком много сразу.

Лица, слова, прикосновения — всё накладывается, сталкивается, вспыхивает, исчезает и возвращается снова, не давая зацепиться ни за что конкретное. Это не воспоминания — это поток, который проходит сквозь меня, заставляя снова чувствовать, снова проживать, не спрашивая, готова ли я.

Я будто собираюсь из них заново.

Из боли.

Из тепла.

Из чужих и своих ощущении.

И среди всего этого оН.

Не картинка.

Не голос.

Ощущение.

Чёткое.

Настоящее.

Как будто он где-то рядом, совсем близко, и именно это не даёт мне снова раствориться. Это ощущение держит, собирает, стягивает меня обратно в себя.