Я отдираю себя от неё резко, с такой силой, будто вырываю из собственного тела. В висках глухо бьёт, челюсть сводит, дыхание ломается на вдохе. Не думаю — просто двигаюсь. Дверь, коридор, лестница, холодный воздух — всё проходит сквозь меня, не задерживаясь. Главное дальше. Подальше от неё

Это правильно.

Я цепляюсь за эту мысль, как за единственное, что ещё держит. Правильно, что ушёл.

Правильно, что не остался. Правильно, что не дал себе довести это до конца. Но внутри уже не тишина — там рвёт. Голод поднимается резко, болезненно, и вместе с ним что-то ещё, чужое. острое, завязанное на ней.

Я чувствую кровь.

Сразу.

Как сигнал.

Где-то рядом, в темноте, живая, горячая, открытая. Я нахожу источник быстрее, чем успеваю подумать. Парень. Обычный. Ничем не примечательный. Он даже не понимает, что происходит, только дёргается, когда я уже рядом, когда пальцы сжимаются на его плечах, фиксируют, не оставляя ни малейшего шанса вырваться.

Сердце у него срывается в бешеный ритм.

Страх.

Чистый.

Я впиваюсь сразу. Без остановки. Кровь бьёт в рот горячей струёй, густая, насыщенная, заливает язык, горло, разливается по телу. Красный. Слишком яркий, почти режущий. Она течёт, наполняет, расползается по венам, ударяет в голову, в грудь, в каждую клетку — и я жду.

Жду, что будет так же.

Что откроется.

Что накроет.

Что станет больше, чем просто насыщение.

Но этого нет.

Ничего нет.

Вкус есть.

Кровь есть.

Тело реагирует.

А внутри — пусто.

Я пью глубже, жаднее, почти с яростью, как будто могу выдавить из него хоть что-то, дожать, заставить раскрыться, найти ту грань, которую почувствовал с ней. Кровь хлещет, парень дёргается, слабеет, дыхание сбивается, но это ничего не меняет.

Пресно.

Плоско.

Мёртво.

Я отрываюсь резко, будто меня отталкивает. Пальцы разжимаются не сразу, я буквально отдираю себя, отталкиваю его в сторону, не глядя. Он падает, остаётся где-то позади, а я стою и пытаюсь вдохнуть.

Голод не ушёл.

Он стал хуже.

Потому что теперь я знаю разницу.

Я провожу рукой по лицу, сжимаю челюсть до боли, но внутри только сильнее скручивает. Всё. что было до неё, больше не работает. Ни один вкус. Ни один глоток.

Всё пустое

Потому что теперь это не просто кровь.

Это она.

Её вкус.

Её пульс под губами.

Её дыхание.

Я закрываю глаза и на секунду снова там — чувствую ее, как она тянется, как не отталкивает, как остаётся, даже когда должна была уйти. И от этого внутри срывает окончательно.

Меня ведёт.

Сильнее, чем раньше.

Потому что теперь это не голод.

Это привязка.

Глубже.

Жёстче.

Не оторвать.

— Чёрт...

Выходит глухо, почти срываясь.

Я открываю глаза и понимаю самое простое и самое худшее:

я уже не смогу жить, как раньше.

Потому что всё остальное — больше не имеет вкуса.

Дни сливаются в одно.

Кровь за кровью.

Лица не запоминаются.

Вкус — тоже.

Я пью, потому что нужно заткнуть это внутри, заглушить, перебить, но с каждым разом становится только хуже. Не насыщение — раздражение. Не тишина ещё громче.

Меня рвёт от этого.

Телефон вибрирует в кармане.

Я смотрю на экран дольше, чем нужно.

Дариэль.

Короткое сообщение: «Заедь».

Я выдыхаю сквозь зубы.

Чёрт.

Надо ехать.

Я сажусь в машину резко, почти с раздражением, завожу и трогаюсь сразу, не давая себе передумать. Дорога проходит быстро, слишком быстро — я даже не фиксирую повороты, только ловлю себя уже на месте.

Я вхожу и сразу ловлю их запах — плотный, живой, с чем-то диким, от чего внутри автоматически сжимается. Сущие уже здесь. Они не рассаживаются, не расслабляются — стоят, занимают пространство так, будто любое их движение уже имеет вес. Комната становится теснее, воздух тяжелеет.

Дариэль в кресле. Как всегда. Спокойный до раздражения, отстранённый, будто это всё проходит мимо него. Он даже не смотрит сразу — даёт им говорить первыми.

Обращённые вышли из-под контроля, — произносит один из сущих глухо, без вступлений.

Пьют без меры. Лезут в людей пачками. Не скрываются.

Второй добавляет, жёстче, с нажимом: — Они ломают баланс. Прямо. И быстро.

Я чувствую, как внутри это отзывается, но не так, как должно. Не раздражением. Чем-то глубже, более тёмным, уже не про правила.

Это ваш мусор, — коротко бросает первый. — Вам и убирать.

Дариэль наконец поднимает взгляд. Медленно. В его лице нет ни спора, ни раздражения — только лёгкая, почти ленивая насмешка, будто его пытаются втянуть в чужую проблему, а он заранее знает, чем всё закончится.

— Не мои, — произносит он спокойно.

Сущие не двигаются.

— Нам без разницы, чьи, — отвечает один из них. — Они обращённые.

Дариэль усмехается едва заметно, будто это его даже забавляет.

Тогда считайте, что я делаю вам одолжение.

Он чуть склоняет голову, как будто действительно размышляет, стоит ли продолжать, и только потом добавляет:

Скажу, где они сегодня собираются.

Тишина в комнате становится плотнее.

Он не встаёт. Не собирается идти. Это ясно сразу — по тому, как он говорит, как держит себя, как даже не предлагает.

— Старый район, — продолжает он лениво. — Ближе к заброшенным складам. Их там будет достаточно, чтобы вам не было скучно.

Слово «вам» он выделяет едва заметно.

Сущие переглядываются.

Один из них кивает.

— Этого достаточно.

Ни благодарности. Ни лишних слов. Они уже собираются.

А у меня внутри в этот момент окончательно срывает.

Не из-за них.

Не из-за баланса.

Из-за того, что это наконец можно направить куда-то.

Голод скручивает жёстко. Злость поднимается вместе с ним, цепляется, усиливает. После неё всё стало другим — резче, хуже, глубже. Любая кровь пустая. Любое движение не туда.

Мне нужно рвать.

Я усмехаюсь, чувствуя, как это почти облегчает.

— Я с вами.

Слова выходят сразу, без раздумий.

Сущие смотрят на меня. Коротко, оценивающе. Они чувствуют это во мне — этот перекос, этот избыток.

Один из них кивает.

— Тогда не отставай.

Я уже разворачиваюсь к выходу.

Потому что если останусь здесь ещё хоть на секунду, в этой тишине, рядом с ним, с этим его спокойствием — я найду, на ком сорваться.

Мы выезжаем почти одновременно. Я держусь за ними, не отпуская ни на метр. Фары режут ночь, дорога пустая, город здесь уже не живёт — только редкие окна, тёмные коробки домов, провалы между ними. Чем дальше, тем глуше становится пространство, как будто само место отступает от людей.

Они тормозят резко

Старый район.

Дом — серый, выжженный временем, с выбитыми окнами, с облупившимися стенами, которых уже нет ни жизни, ни памяти о ней. Пустота, в которую заходят не случайно

Сущие выходят первыми.

И меняется всё.

Это происходит почти мгновенно — движение ломается, тело перестраивается, кости как будто перетекают в другую форму. Через секунду передо мной уже не люди. Огромные. Тяжёлые. Живые до предела. Шерсть тёмная, густая, дыхание горячее, густое, с паром в холодном воздухе.

Запах.

Резкий.

Чужой.

Сильный.

Они скалятся.

И срываются вперёд.

Без команды.

Без ожидания.

Я иду за ними сразу.

Дверь выбивается, почти не встречая сопротивления, и в тот же момент в нос бьёт запах.

Кровь.

Сразу.

Слишком много.

Слишком свежая.

Та, которую не спутать ни с чем.

Я захожу — и мир сужается.

Всё остальное исчезает.

Только это.

Бойня.

Пол в пятнах, стены, разбросанные тела, движение, рваное, хаотичное. Обращённые мечутся, кидаются, но в них уже нет структуры. Они срываются на жажду до такой степени, что перестают быть чем-то цельным. Голод забирает всё — контроль, мысль, даже элементарную координацию.