Всматриваюсь в тусклое пятно фонаря, ни черта не понимая. Внутренняя система безопасности трещит во мне неисправным боем. Адреналин подступает к горлу и до тошноты вяжет желудок. В тело будто подкожно вливают смесь тяжёлых металлов. Пальцы немеют. Сознание покрывает непроглядный туман паршивых преддверий, что новый рассвет станет для меня самым тёмным часом.

Дверь распахивается. Неоформленный силуэт коренастого Севы фоном идёт против наставленного на меня дула пистолета.

— Пойдём-ка, сладенькая, в апартаменты для утех. Надумаешь бежать, поясняю: приказа не портить твою красивую мордашку пулей у нас не было, — выстрел не прогремел, но он прозвучал в его голосе.

= 5 =

Эшафот и виселица показались бы мне невинным развлечением в парке аттракционов. Комната страхов вообще не котируется с тем, что мне предстоит испытать. Помню, как Герман отзывался о фетишах Проскурина и не каждой по силам морально пережить его сексуальные предпочтения.

Он зажрался и простой половой акт, пусть и с элементами изнасилования его не удовлетворит. Я примерно осведомлена, что меня ожидает, но не нагоняю жути раньше положенного срока. Нервы колючими канатами перетягивает все органы.

Иду, не оборачиваясь на шавок, сопровождающих меня шаг в шаг. Беготня от вооружённых отморозков бессмысленна. Сопротивление бесполезно. Только вымотаюсь больше физически и позволю поддаться обманчивым надеждам. Спасения нужно выискивать другими способами.

Широкая дорожка к двухэтажному домику вымощена мраморной плиткой. Статуи голых дев, обёрнутых в простыню, в страданиях раскинули свои руки, неприветливо намекая, скольких подобных мне было замучено до смерти в этом чистилище.

Много ходит разных слухов о тех, кто здесь побывал. Подтверждения им нет, но оснований верить достаточно, что невредимыми от Проскурина не уходят.

Меня под конвоем ведут к нему в логово. Место тайное и засекреченное. Лавицикий не прилетит меня спасать на крыльях большой ко мне любви. Доверие к нему рассыпалось прахом.

Он сильно изменился за последний год. Я его бесконечно раздражаю, моя маленькая дочка вызывает спорные чувства, хотя он отрицает это всякий раз, когда спрашиваю напрямую.

Может, я преувеличиваю и накручиваю себя. Но вероятней преуменьшаю и обманываю, чтобы не посыпаться эффектом домино, когда один лопнувший в ужасе мелкий капилляр потянет микровзрывами и остальные сосуды.

Кровь по всему телу гоняет на запредельной скорости. Набатом бьёт в голову и топит сердце. Оно, как не пытается выплыть и стучать равномерно, но в этом водовороте ему не спастись. Оно рвётся на лоскуты и не вывозит бешенный ритм.

Обстановка внутри особняка заставляет захлебнуться.

Куда я попала? Что меня ждёт?

Приходит очередь всему, из чего я состою, разлететься в лохмотья. Давлюсь потрясением, будто комком сырой глины. Слова застывают поперёк горла.

Помещение явно нежилое. Для «особенных» гостей, выбивших ставку на колесе фортуны под названием — форменное издевательство и принижение прав человека, оставаться человеком.

Неужели Проскурин не боится огласки?

Судя по всему, он филигранно умеет пресекать утечку.

Взгляд приклеивается к коллекции кожаных кнутов на стене. Шесть разных по цвету и размерам. Скручены и развешаны на крючки. Он ими не лошадей успокаивает.

Закусив до боли палец, застываю на месте, не рискуя ступить дальше. Старинная прялка. Широкая деревянная скамья — не вписываются в современный интерьер, но они есть.

Мир полон ублюдков и извращенцев. Я просто уверена, что всех «избранных», посетивших этот фолк-музей, выносят вперёд ногами.

— Проходи, сладенькая, не стесняйся. Нам наверх. В опочивальню, — гадёныш Сева продолжает осыпать меня двусмысленными приколами. Глазами, как у возбуждённой гиены, глумится над моей фигурой.

Я обнимаю себя за плечи, успокаивая внутренний тремор. Натаскавшись владеть эмоцией и не вываливать на всеобщее обозрение раздирающий меня страх, высокомерие лицом показываю чересчур. Маска холодной ненависти приклеилась прочно и не сходит, но я бледна. Я чувствую, как мёрзнут пальцы и на щеках нет ни грамма краски.

— Мирон Алексеевич ждёт свою машину, — охранник отправляет водителя. Сева выпячивает мясистую губу и заворачивает, крайне раздражительно в него вглядываясь.

— Ну, так съезди за ним, а я пока кое-кого разогрею. С неё не убудет, а Мирон не заметит, — без уточнения и усилия, омерзительней намёка не придумаешь.

Не совладав с собой, хлипко встряхиваюсь, оценив перспективу, что меня по кругу поимеют. В охраннике не наблюдаю интереса, он смотрит сквозь меня.

— Конечно, Сева, твой член никто не заметит, но достанешь его, и я буду первым, кто предупредит хозяина, что кукла порченная, — угрюмый выставляет запрет обезличено. В каком-то роде иммунитет до появления Проскурина.

Его пистолет поблёскивает в расстёгнутой кобуре на поясе. Я уверена сверх меры, что не успею глазом моргнуть, как он окажется у него в руках. Пуля вылетит и того резче.

— В последнее время ты до хуя много на себя берёшь, Дава. Но за то, что бережёшь мои яйца, я тебе это прощаю, — крутанув на пальцах брелок с ключами, у Севы нервы отражаются в дёрганой походке.

Он сваливает за хозяином. От второго опасность утрировано разлетается, как радиация, поражая мои клетки. Сжимая их. Вытягивая энергию и уничтожая.

— Слушай сюда и слушай внимательно. Альтернативы у тебя две. Выйти отсюда слегка потрепанной, но живой и вторая тебе понравится намного меньше, — неопределённо качает головой, буквально умирая со скуки, общаясь со мной.

— Ну, да. Первая меня приводит в восторг, — отсекаю треснутым голосом, прежде чем искривить уголки губ в подобие улыбки. Обречённой, но тем не менее.

— Вот и покажешь его Мирону. Не выебывайся и не перечь ему, тогда отделаешься легко. Непослушных он любит привязывать к дереву, пороть до мяса и оставлять на сутки, но больше пяти часов никто не продержался,

— Если хочешь помочь, закрой глаза и сделай вид, что не заметил, как я убежала, — конкретно на эмоциях полощет. Я его почти прошу. Взглядом умоляю, рухнув в чёрный вулкан и заживо свариваясь в кипящей смоле.

— И не надейся, мне ровно похуй, что с тобой будет. Я не получаю удовольствия, закапывая трупы в необозначенных местах лесного массива.

— Я всё поняла, а не боишься, что как только выберусь отсюда, обнародую секреты Мирона Проскурина? — мысли вслух, и они не требуют пояснений, что со мной станет в таком случае. Раздаюсь убитым выдохом, прикладывая ладонь ко лбу.

— На моей практике, таких дур было две. Их до сих пор не нашли. Нравилось девушкам гулять там, где ставят медвежьи капканы. Хочешь составить им компанию?

— Пожалуй, нет, — отзываюсь сломлено.

Надежда тает, как на морозе пар. Воздух вокруг меня становится тугим и плотным. С трудом сочится в лёгкие. Рёбра болят от долбёжки сердца.

Ощущения не из приятных, вроде тех, как под прессом сминает в стопку металл, предварительно раскурочив всё живое внутри меня тяжёлой кувалдой.

— Снимай обувь, садись за прялку, мотив для пения выбирай любой, но Мирону больше заходит, когда мычат колыбельную. По возможности держи закрытым рот. Сорвёшься и с тобой проделают всё то, что я описал.

= 6 =

От бурлящего в крови адреналина и головной боли, кромсающей череп по швам, я почти ничего чувствую. Меня перманентно вскрывает вспышками панических атак. Изначально, поставив босые ступни на педаль, для вращения колёс, приходит оцепенение. Возбуждённый нездоровой активностью мозг моментально генерирует массу всевозможных изуверств.

Веретено. Приводные струны, которые, возможно, в скором времени лягут мне на шею, подселяют целое скопище блядского ужаса. Доводят до трясучки. Я в собственном теле заперта. Оно превратилось в неподвижный свинец, но лихорадка ломает все кости.