Я скорее жива, чем остыла.

— Сотри это выражение с лица. Никогда и никому не показывай свой страх. У Лавицкого одна слабость — это ты. Он боится одиночества. Ночью, когда закрываешь глаза, приходят они. Все до единого выстраиваются и воняют кровью. Перепонки раздирает их криками, и поверь, эту агонию не перекроешь алкоголем и таблетками, но когда кто‑то рядом, призраки убитых тобой боятся приблизиться, — хмыкает небрежно.

Мотор глохнет, как и я от услышанного. Севера по сей день мучают и изводят кошмары, но он не монстр, как эти…

— Вы это заслужили, — пренебрегаю условностями, не судить.

Да, им в аду гореть, и того мало.

Слух тревожит мой собственный выдох — так хрипит животное, загнанное на бойню и отчётливо понимающее, что будет сопротивляться, пока не испустит последний выдох, но оказывается, это он и был.

Вдох сознательно удерживаю, копя в грудной клетке углекислый жар. Выхожу из машины с прямой спиной. Проглатываю гордость, истеричные визги, желание бежать.

Двигаться страшно, но пересиливаю и этот недуг, фактически ломая затвердевшие мышцы. Тайком зализывать раны и грызть подушку — других ночей я не помню, но ко мне не приходят фантомы.

Первый шаг даётся проще, потому что адреналин вскипает. Давлат обходит спереди машину, арестует поперёк талии. Разглядываю лужайку над его плечом, а вся чувствительность концентрируется в пояснице.

Лезвие с зазубринами проходится между ремнём на штанах и моим телом. Кончик ножа легко царапает крестец. Закрепив рукоять и спрятав оружие мне под кофту, Дава, нейтрализуя лишнюю тактильность наших тел, отходит быстро.

И я затягиваюсь воздухом в безумном угаре, перед тем как переступить порог дома.

В холле стойко висит запах чёрной смородины и бисквита. Что‑то, после чего вздрагивают ассоциации тепла и домашнего уюта. Где тебя ждут. Где широко раскинут руки, чтобы принять в свои объятия.

Арс ждёт меня и готовит по этому поводу неповторимый пирог. Он у него не подгорает, чего не скажу о своих переплавленных нервах.

Ещё один неловкий вдох. Шаг, сравнимый с прыжком в кипящую серну.

Рука Давлата, давящая на спину, заставляет ощутить прикосновение стали.

— Надеюсь, хватит соображения использовать нож в крайней необходимости, — почти в ухо вдувает толику разума.

Цепляюсь за его взгляд. В оттенке густо‑зелёного его глаза напоминают розочку от бутылки. Совершенно непроницаемые и колючие. Давлату я безразлична, но для чего‑то нужна. Как и он сейчас вселяет веру, что не бросит наедине с…

— Хватит… За выдержку не ручаюсь, — отзываюсь, проглотив щекотливый комок.

Смородина пахнет сильнее. Пахнет не сочной, спелой ягодой, а кроваво‑красной жижей. Мне приходится моргать, подступая ближе к кухне, чтобы не видеть алых пятен повсюду.

Арсений отвлекается от таймера на плите. Закатывает поехавший рукав на рубашке. Поправляет браслет на часах, всё это время смотрит на меня, как на блудную дочь, заявившуюся в разгар званого ужина на три персоны.

Маленький круглый стол уже сервирован, но не для переговоров, а для выволочки. Что полетит мне в голову первым — тарелка или вилка, — не берусь угадывать.

Он уставший. Раздражённый. Разочарованный.

Красный сигнал тревоги не перестаёт вибрировать в висках.

— Я не злюсь, Каро. Проходи, садись. Твои чемоданы собраны, и завтра Давлат отвезёт тебя в клинику.

— Зачем?

— Как зачем, Каро? Я так виноват, что пропустил послеродовую депрессию. Ты сошла с ума, но мы исправим. Арс позаботится о тебе, девочка моя. Мы вернём всё, как раньше. Прости.