Проскурин пользуется запрещенным приемом. Вкладывая грубую мужскую силу против женской слабости.

Перехватив под затылком, распространяет в нажатии пальцами дичайшую боль по шее. Ломота мгновенно вскрывает череп.

Он кидает меня грудью на каменные перила, даже не проверив остроту края. Травлю из легких шипение в ответ на его наваленный вес.

Туша, упавшая на меня, весит больше центнера и мне её с себя не скинуть. Уповать не стоит на вмешательство Арса, когда перед выездом мы чудовищно разругались.

Скребу камень, практически ломая о него ногти. Дышать становится невыносимо больно. Он расталкивает мне ноги, оттягивая в сторону полоску белья.

— Я уж испугался, что наткнусь на яйца. А тут такая же тупая пизда, возомнившая, что драть её будут как-то иначе и с уважением, — вытащив руку из-под платья. Давит мне на губы, размазывая красную помаду по щекам и подбородку. Я захлебываюсь экстрактом унижения, но сил моих хватает, лишь на то, чтобы повержено хрипеть, — Запомни, Карина Мятеж, твое место на четвереньках. У ног таких как я. Ты никто и звать тебя никак. Ты живая кукла и служишь для развлечений, — он рявкает мне в затылок.

Принюхивается к страху, источаемому каждой моей вопящей в припадке клеткой, получает удовлетворение. Он питается беспомощностью и наслаждается властью.

= 2 =

Многие из тех, кого лишили шанса бороться. Стоя за чертой насилия, предпочитают молиться. Мне намного милее задыхаться в ненависти, настраивая себя, что позже поквитаюсь с ублюдком.

Предугадав моё намерение, сорвать глотку истошным криком, Проскурин зажимает мне рот. Справляется, не испытывая затруднений, а я перестаю трепыхаться, чтобы избежать дополнительных увечий. Не ломаю ребра о камень, стиснув дыхание внутри своих лёгких.

Высокий каблук надламывается, и я, едва не вывихнув лодыжку, всё же надеюсь не разбить лицо и устоять.

Вопреки опять же, выращиваю внутри себя силу. Мне её даёт доченька. Она ждёт меня дома. Когда я прижму её к себе, то все воспоминания кошмара сотрутся, как их и не было.

Вдавливаю мутный взгляд с застывшими под веками слезами в пустоту и темень. Назло Проскурину не пророню ни капли. Это он захлебнётся в собственной желчи, когда не увидит ни грамма покорности на моём лице.

Он пытается разорвать на мне трусы, но положение у него не самое удобное. Однако с жестокостью кромсает промежность, болью режа чувствительную плоть о полосу эластичной ткани.

— Где твой гонор, Карина Мятеж?! Где, я тебя спрашиваю? Отвечай, — испустив озлобленный рык, терпит фиаско с моим бельём. Бросает с ним возиться, распуская ремень на штанах и оставляя глубокие царапины на ягодицах от пряжки, инкрустированной алмазами.

Ветки деревьев качаются у меня перед глазами, постепенно сливаясь в одну чернильную кляксу. Обрывками вслушиваюсь в мразотные комментарии. Я, мать его, держу себя в спасительной фрустрации, отрицая, каким же гадким будет ощущаться после насилия использованное и осквернённое тело.

— А я смотрю, ты с этикетом не знакома, — насмехается, засовывая в меня пальцы. Кусаю щеку изнутри, глотая металлический привкус, — Хоть бы потекла для приличия, — тон садиста, верящего в свою безнаказанность, но это неотъемлемая догма их существования.

Тварь! Урод!

Выродок сатаны!

Сжимая крепко веки, плюю в него безмолвными ругательствами. Отсчитывая секунды, когда он уже, сука, кончит и слезет с меня. Но он даже не начал, а я уже беспрестанно дыханием через нос сдерживаю рвотные позывы.

Ни на чью помощь не полагаюсь. Свои силы рассчитываю, чтобы их хватило для терпения и не вдаться в истерику, ощущая, как по сухому обдирают стенки влагалища и причиняют неимоверно окрашенные болью грубые толчки.

Выродок надеется таким образом меня хоть немного увлажнить или добиться возбуждения.

— Я накажу тебя, сука, как ты того заслуживаешь.

Меня, блядь, тошнит!

Влетаю затылком кверху, стремясь выбить ему зубы, но кроме хруста в позвоночнике, другого эффекта не получаю. Начинает адово трясти. От запаха табака в большей степени. Проскурин пальцами пытается разжать мне губы и просунуть в рот.

Безысходность, невмоготу сказывается. Худшее для меня: не иметь возможности дать отпор.

— Мирон, я тебя везде ищу. Ты Карину не видел я…Каро?! — начав озабоченным тоном, Арс поднимает его на пик леденящей ноты.

Паника кроет откатом после омертвения. Дыхание не восстанавливается, потому как я, вдруг, не понимаю, к чему быть готовой. Облегчение не спешит, застряв где-то между этажей моего расшатанного сознания. Меня как будто тянет на дно тёмных вод. С головой окунаюсь в шумные всплески собственно пульса. Сердце четвертуют невидимыми лескам и оттого, кажусь потерянной.

Я чувствую надсадное дыхание на волосах. Тяжёлое и очень похожее на удар молотка в затылок.

Пытаюсь выровнять своё и успокоиться.

Вдох. Выдох. Ещё и постепенно. Навалившаяся туша давит сверху, будто он не человек, а волкодав, и ему перебили удовольствие, а ведь всё могло получиться.

Проскурин отрывается, попутно поправляя на мне задранное и измятое платье. Будто не он причина такого внешнего вида и создаёт видимость заботы о случайной любовнице.

Арс молчит, а я не стану перед ним оправдываться. Лавицкий притащил меня вопреки моей воле на приём. Уговаривал развеяться, пока он с Проскуриным обсуждает слияние дочерних компаний. Инвестиции, от которых зависит наше будущее. Плёл, что моё присутствие увеличит шансы заключить выгодную сделку.

До того, как выпрямиться, обтираю с подбородка слюну и ярко-красную помаду с щёк. Я не клоунесса, чтобы дарить им улыбки и смех. Может, и бешенство во мне подкипает, что оказалась заложницей нездорового интереса одной высокопоставленной мрази. Но инородное вторжение лютой злобы исходит от затянувшегося немого кино, где всё решают взгляды.

Проскурин, часто облизывая губы, всё ещё горит желанием меня растерзать. Лавицкий судорожно дёргает кадыком, проявляя красноречивый индикатор своего негодования.

Я всматриваюсь в них обоих свысока, ожидая адекватной реакции от своего мужа, пусть и фиктивного, но…Арсений был мне единственным другом в тяжёлые времена. Нет, не стало легче. Всё усложняет моя противоречивая натура, жаждущая вступать в протест.

Я так запуталась. Я в поиске. И нет никого, кто дал бы мне верное направление.

— Арс, я наверно должен, как мужчина, в первую очередь принести извинения тебе, — Проскурин натаскался во лжи и травит её с отменной стойкостью, не изменяя себе.

Мужчина?!

Мужчина никогда не демонстрирует своё превосходство вот так…

Он выставляет меня жалкой потаскухой, извинившись только перед Арсом. Глаза его о многом говорят, опрокинув меня сальной усмешкой ниже всех порогов.

— Ты этого хотела, Каро? — не обвиняя, а вкладывая лёгкий упрёк. Не в тех мы отношениях, чтобы грузить друг друга ревностью.

У меня достаточно мозгов, чтобы не вступать с Проскуриным в прилюдный конфликт и заявлять о насилии. К нему, как и к любому важному дерьму, никакая грязь уже не липнет.

Лавицкий будет вынужден за меня вступиться и выхватит удар по бизнесу, который, итак, на грани банкротства.

— Я без претензий, просто давай уйдём, — связки, раздражённые хрипом, стягивает. Кашляю, прикрывая ладонью губы. Я едва держусь на ногах, но свою слабость принципиально не показываю.

Я расцарапаю Лавицкому лицо, если посмеет обвинить в адюльтере. Меня поедом жрёт изнутри интуиция, по поводу заварушки. Размах её растёт. Выродок не получил удовлетворение, и мне их повадки хорошо известны, а главное, понятны.

Они могут купить многое. Не останавливаются на полпути, и сдвинувшаяся мишень, злит куда больше, чем если бы он её пробил в десятку.

Я отчётливо вижу, как Мирона выкручивает в азарте. Он моё тело обсосал взглядом до самых костей. Он сначала спалит их дотла, а потом станцует победный танец на останках.

Увы, легко может себе это позволить.