— У меня есть к тебе предложение, Арс. Деловым его назвать сложно, но заманчивым вполне. Предлагаю пройти в кабинет и выпить, а твоя жена скрасит нам разговор своим присутствием, — глаза держит на мне, а, обращаясь к Лавицкому, использует сугубо-формальный тон.

Он выкатит такую сделку, что мне можно прямо сейчас — идти и вешаться на ближайшем дереве. Основным условием и полем боя буду я!

= 3 =

Лавицкий срывает галстук-бабочку, как будто она превратилась в удавку на его крепкой шее. Сдавливает и мешает полноценно употреблять кислород. Выглядит загнанным в угол.

Ультиматум был выдвинут неоспоримый. Отказы не принимаются.

А я не стану безропотно взирать, как моё тело выставят на аукцион и станут оценивать по весу отборного мяса. Проскурину не терпится вцепиться зубами и рвать куски из моей живой плоти.

Он ими скрипит, стирая в крошку челюсть, снова и снова лапая липким взглядом разрез на бедре, задрапированный сеткой тонких шнурков. Я не уверена, что отмоюсь после. Что пропитавший мою кожу табак его кубинской сигары, когда-то перекроет духами или дезодорированным мылом. Эта грязь касается глубже, она топит мои внутренности.

— Арс, ты как хочешь, а я еду домой. С меня хватит, — не повышая голоса, наполняю окружающую атмосферу морозным арктическим циклоном.

Желаю мысленно Лавицкому не прятать язык в задницу, а постоять за мою поруганную честь перед самодовольно ухмыляющимся ублюдком. Но он этого не сделает, будучи на уровень ниже. Попав в его кабалу, лёгким выходом из которого уступить и расшаркаться.

Ненавижу, блядь! Всех их ненавижу!

Короли и их сраные шуты.

Мне воздуха не хватает на этой драгоценной помойке биркен и лабутенов. Шагаю к двери и гематомы под моей кожей дают о себе напоминание тупой болью. Грудную клетку и солнечное сплетение давит, что и полный вдох совершить тяжко.

Порциями затягиваю через нос воздух, но путь к свободе отрезает мой рассвирепевший муженёк. Хватает под локоть, будто я ему что-то должна. Адекватно думаю, что он напрашивается на супружеский долг в виде пощёчины. Я не поднимала на него руку, но пора вводить в практику.

— Помолчи, Каро, достаточно отличилась на сегодня. Имей гордость, не показывать своё фи и скверный характер, — Арс незаслуженно меня отчитывает.

— Твоя сучка отвратительно воспитана. Нет в ней должного уважения, — Проскурин с ленивым выражением изучает свои громоздкие котлы, сдвинув на запястье манжет рубашки.

Лавицкого прошибает искрой бунтующего нерва. Еле заметно вздрагивает, выявив наружу булькающий в нём гнев. Усиливает хватку на моём предплечье. Мне очень-очень больно. Я готова их обоих рвать зубами, но я зависима от Арса по гроб жизни.

Терплю молча, сжимая свою волю в кулак. Часто приходится проявлять терпение. Даётся оно не без труда, но с каждой новой попыткой быстрее вливаюсь в поток.

— Выбирай слова, Мирон. Ты говоришь о моей жене, — вынужденно осекает Лавицкий. Но то ли ещё будет. Ограничений для Мирона нет.

— Не смеши, в нашем кругу многим известно, что женщинами ты не интересуешься и несостоятелен как... а за эту строптивую пизденку больше, чем я никто не заплатит, с её -то репутацией, — прокуренный смех, раскатывается по периферии слуха. Перепонки в натяг разрывает глухим звуком.

Отбеливая формулировку, его предложение можно трактовать как покровительство. Но я наелась досыта, зная изнури, какие последствия сулят подобные контракты. Я не товар, который можно обменивать на выгоду, поэтому без запинок несу своё мнение в массы.

— Лавицкий, ты всегда был пресмыкающимся или это из нового? Перевоплощение идёт во вред, меня поливают помоями и тебя заодно. Хочешь и дальше выслушивать – флаг в руки, обтекай, но без меня, — в чечёточном ритме отбиваю, предугадывая с опозданиями, как меня покарают за каждое слово, вырубленное в запальном гневе.

Сука! Нужно было сдержаться и не усугублять. Вербальную кастрацию Арс не стерпит. Он отыграется на всех болевых точках. У меня их по всему периметру нутра по миллиметру рассыпано. Бей в любую и не промахнёшься.

Агония — теперь мой вечный спутник и близкая подруга. Под её влиянием я перестала различать, кто мне друг, а кто враг, поэтому защищаюсь от всех, кто повышает тон.

Изгибаю удивлённо бровь на сатанинский, нацеленный на меня, взгляд Лавицкого. Таким его я раньше не видела. Осколки дрожи рассыпаются вдоль позвоночника.

Я путаюсь в восприятии. Неподдельным страхом наполняет вены. Эта ипостась Арса мне незнакома. Таким я его не видела, но мне не кажется, что он вывернулся наизнанку, показав истинное своё лицо.

Мгновение, но тоннами первородного ужаса не на шутку придавливает.

Способен ударить. Мечтает разодрать на куски сию же секунду.

Моргаю затянуто. Верю и не верю мимолётным галлюцинациям.

— Закрой. Свой. Рот. Карина! — даёт голосом всплеск, но в искажённый слух пробивается лязг цепей, связавших нас узами брака, — В Финляндии тебе спокойно не сиделось. Ты вынудила меня вернуться в Москву. Вляпалась в скандал, поэтому будешь терпеть и помалкивать. Не зли, Каро, не зли!

Наш брак — это ловушка для меня. Капкан и клетка. Для него обуза. На хера он её тянет? Остаётся для меня загадкой. Ключа к разгадке, к сожалению, до сих пор не нашла.

— Руку мою отпусти и дай ключи от машины, — сначала требую. Затем совершаю тщетный рывок, в попытке высвободиться из зажима его грубых пальцев. Свирепо раздуваю ноздри, но произведённый эффект уходит в минуса.

— Я не пущу тебя за руль в таком состоянии. Довольно, Каро, одну тачку ты уже расхерачила, — Арсений выговаривает сквозь зубы.

Проскурин прочищает горло, напоминая о своём присутствии, но я и без ремарок ощущаю его голодную похоть. Купол из неё плотный и непереносимый моими болезненно сжатыми сосудами в голове. В висках трещат спазмы подступающей мигрени.

Оставить ситуацию в статусе-кво — числится невозможным. Мирон вкусил запах моей кипящей крови и уже не отстанет. Будет дожимать, пока не получит своё и выпотрошит меня до пустой оболочки.

Избегать с ним встреч — временная мера. Нужно искать арсенал весомей. Идеально заполучить на него компромат, но самое недальновидное лезть на рожон с трещинами на коже. Скорее всего, он первый найдёт крючок и подцепит глубоко под жабры.

Голова раскалывается от грядущих трудностей.

— Я не пила, если ты об этом, — туго глотаю вязкую слюну. Смахиваю ресницами то ли застывшие слёзы, то ли сухо жжение, а больше пытаюсь развидеть маниакальный блеск на краях радужки Лавицкого.

Взбудоражен неестественно. Ярость в нём полыхает языками синего пламени. Он фокусируется на моих губах, затем медленно сводит взгляд на горло. Ощущение, что он яро хочет сдавить пальцами мою шею и перекрыть воздух, стелется, как ураган. Пиздец, он меня пугает до жути.

— Мой водитель может отвезти прекрасную Карину домой, — напускная небрежность в голосе Проскурина меня не обманывает. Интерес плохо скрыт под наносным равнодушием, — В её присутствии, разговор не будет конструктивным. Правда, Арс? — оскаливается, обнажая ряд белых, но, очевидно, искусственных зубов, после проводит по ним языком.

Нарочно делает это медленно, подметив, что я за ним слежу. Его взглядом можно уничтожить любого. И он уничтожает меня

— Это самый лучший выход, — отзывается Лавицкий, цокает в мою сторону, незримо пресекая протест, — Каро не против, чтобы её отвёз твой водитель, потому что она не хочет, чтобы я перестал оплачивать услуги частного сыщика.

— Арс! — возмущённо вздрагиваю. Под рёбрами скручивает до такой степени, что я дышать прекращаю.

Прорывная струя боли охватывает внутренности, когда он косвенно говорит вслух о Ванечке. Это мой крест, выжженный под кожей. Я никогда не перестану его искать. Не потеряю надежду найти, поэтому…

— Нет, я не против, — даю согласие, подспудно принимая незавидную участь противостоять не только Проскурину, но и своему мужу.