= 4 =

Тёплый ночной воздух обнимает голые плечи, но совсем не греет внутри. Сумрак целиком сковал облагороженный парк и прилежащую к вычурному особняку территорию.

Вглядываясь в темноту и корявые стволы деревьев — я не испытываю панику. Меня к ней манит. Неимоверно тянет скинуть шпильки и пуститься в бег. Иррациональное чувство, но в темноте я вижу спасение. Она бы обняла меня и укрыла от голодных взглядов за спиной. Взглядов, которые тянут из меня последние соки и выкручивают жилы, но я, расправив плечи, сохраняю ровную осанку.

Внешняя красота зачастую — это проклятье. Я переняла его от своей матери. Я не желаю становиться на неё похожей, но становлюсь. Она мертва. Она уже мертва, а мне есть ради кого жить.

Чёртовы воспоминания. Всё дело в них. Они кодируют и заряжают настрой, что дальше не станет лучше.

Смотрю вперёд в неотвратимое, по-моему, будущее, так похожее на недавнее прошлое. Незабытое, но прикрытое гирляндами поминальных венков.

Такое ощущение, что в тени деревьев кто-то притаился и наблюдает, как я элегантно вышагиваю по ступеням каменной лестницы. Вымеряю каждый шаг, чтобы не переломать на высоких каблуках себе ноги. Придерживаю болтающуюся на ветру юбку и снова возвращаю зрение туда, где совсем нет света и смотреть не на что, но я вижу сгусток живой энергии и его значительно больше, чем в Лавицком и Проскурине.

Водитель Мирона открывает для меня заднюю дверь иномарки класса тяжёлый люкс. Чёрная, матовая, громоздкая, и охранник в ней сидит, как атрибут роскошного существования, на переднем сиденье.

— Сева, смотри не лихач на дороге. Не повреди мою новую куклу, я с ней ещё толком не наигрался, — отвратно, конечно, комментирует Проскурин, но иного от него ожидать из области фантастического и негармоничного.

Пошёл ты к чёрту лысому! Играть будешь с резиновой Зоей, а я не по размеру твоему…

— Не переживай, Мирон Алексееич, довезу, как хрустальную вазу, не битой.

Меня подмывает, указать водиле его место за баранкой, а не скалится на потеху своему хозяину и плоскому юмору. Усевшись в салон, обливаю его таким взглядом, что кровь должна свернуться и застыть в жилах. Широкая ухмылка и откровенный сарказм, довольно тонко намекают, что мои негласные угрозы не приняты всерьёз.

— Ну что, с богом, сладенькая, — вякает неучтивое быдло, плюхнувшись за баранку и заводя мотор.

— Подними стекло, сладенький, — указываю на выдвижную перегородку между водительским местом и премиальными задними креслами. Прикрываю веки, откидываюсь на кожаный подголовник, разминая схваченные напряжением мышцы на шее.

— Ух ты важная. Поделись-ка, сладенькая, секретом, сколько нынче стоит продажная любовь? — безголовая амёба, по всему, не наделена субординацией.

Сомневаюсь, что их распустил наниматель. Ровняет меня в одну иерархию обслуживающего персонала. С чьей лёгкой подачи — не тайна. Мирон неприкрыто осветил мою принадлежность к касте эскорт — сопровождения с углублённой услужливостью клиентам.

Оспорить? Был бы кто достойный, оно имело смысл. А так, на их мнение мне плевать с высокой колокольни. Я вовсе не нежный цветок. И не роза с шипами.

— Сева, музыку включи, достал трепаться, — одёргивает болтуна угрюмый охранник. Хоть кто-то непохож умом на устрицу.

— Не, а всё-таки, сколько Мирон Алексееич бабла отвалил за ночь с такой, как ты?

Сказать, что меня до ряби на коже дёргает, протянуть руку между кресел и располосовать ногтями его недалёкую скотскую рожу — это ничего не сказать.

— А что? Хочешь на моё место? Я с радостью его уступлю, но ты рожей не вышел, поэтому всю жизнь будешь лизать ему задницу за копейки, — голосом высекаю хлёстко, якобы плёткой и наотмашь.

— Стерва, блядь! Где ж вас таких выебистых штампуют? Ну, ничо Алексееич живо сделает тебя мягкой и шелковистой, — договаривает, всё же поднимая непроницаемое стекло и изолирует мои уши от своих отсталых гнусных умозаключений.

Чувствую себя разбитой и измазанной не то липким дёгтем, не то вонючей плесенью. Вопрос времени, когда Проскурин до меня доберётся, даже если Арс выкрутится, на что я не искренне, но надеюсь.

В Финляндии и правда было спокойней. Не приходилось бороться за выживание. Развращённые ублюдки не претендовали и не клеились. В Леви, где мы с Лавицким жили до этого, тихая красивая курортная деревенька. Я провела там всю беременность. Роды были лёгкими, несмотря на постоянный стресс и состояние, близкое к, опустошённому безумству.

Где Ванька? С кем он? Что с ним?

Любую мать эти вопросы сведут с ума, когда барахтаешься в крепко заваренном страхе за своего потерянного ребенка. Пусть Ваня мне не сын, а младший брат, но он особенный и без должного ухода с ним может случиться что угодно. Его никто не знает так, как я. Никто не любит и не будет любить больше.

Север, прошу тебя, если в тебе есть хоть что-то человеческое, верни мне его.

Вглядываясь невидящим взглядом в зеркальную тонировку на стекле, едва ли соображаю, почему не видно проблесков фонарей и очертаний домов, освещённых неоновыми вывесками. Меня поглощает с головой и утягивает воображение, живо рисующее чёрные глазницы демона Роджера. Татуировка, нанесённая на всю спину Тимура, отражает его суть, как ничто другое.

Он тот самый демон, обманом заманивший меня в ад и бросивший слабой, уязвимой, переполненной любовью к нему. Оставил подыхать от чувств и боли, чего я ему никогда не прощу.

Я землю буду грызть зубами, но найду его и Ваню. Пусть так, что он оказался отцом моего малыша, но не имеет никаких прав, скрывать от меня моего ребёнка, которого я выхаживала с пелёнок.

Моя мать — была конченой тварью, и Ваней совсем не интересовалась, а родила его от Севера, дабы выскочить замуж за его богатенького папочку, но превратностями судеб этому не суждено было сбыться.

Герман Стоцкий слишком поздно сделал предложение своей вечной любовнице, потом её убили. Тимур расквитался с моей матерью за то, что она его променяла.

Кто вспоминает прошлое, тот вынужден навечно в нём застрять. Но моё прошлое неотступно следует за мной по пятам.

Я была содержанкой Германа из-за Ваньки и его дорогостоящего лечения, теперь выплачиваю проценты. Мне некого винить — это был мой выбор, моё решение, принятое в здравом уме и трезвой памяти.

Я жалею лишь об одной ошибке, что полюбила всем сердцем. Забыла, что демонам не молятся и не верят, а их призывают и им приносят жертву. Кроме само́й себя мне нечего было отдать, но он затребовал цену, превосходящую мои возможности.

В Леви Лавицкий держал меня под жёстким контролем. Я не принимала его заботу за чистую монету, пока не убедилась, что он ограничивает меня в поисках, выдавая столько информации, сколько требуется, чтобы манипулировать и управлять. Чтобы я не рыпалась и сидела спокойно.

Север исчез бесследно, нет ни одной нити, по которой можно добраться до него и Ванечки.

Но я найду…Найду, чего бы мне это ни стоило.

Пытаюсь расслабиться за поездку и не нести жесть в дом, где сладко спит моя шестимесячная дочурка. Под прикрытыми веками мелькает её личико. Угуканье заполняет салон и наяву его слышу. Для меня оно больше музыки. Сердце, вздрогнув, оживает. Качает незримый свет, а на губах появляется невольная улыбка. Блаженная, но что поделать. Материнский инстинкт — оберегать и любить своё сокровище, именно то, из чего состоит моя кровь.

На самые отчаянные поступки любая женщина готова исключительно ради любви. К детям, мужчинам или деньгам — для всех индивидуально, но нашими возможностями не рекомендовано пренебрегать.

Машина останавливается, и мягкая подвеска лишь плавно покачивает салон, замедляя ход. Берусь за ручку до того, как автоматически её откроет блокировка.

Что-то неведомое и тревожное стекается в солнечное сплетение. Разговорчивый Сева и угрюмый боров, согласованно хлопают дверьми, потом минуту приглушённо переговариваются на улице. Я слышу их голоса, но не слышу, о чём идёт речь.