Под покровом эпителия, покрытого холодным потом, варюсь в кислоте и разлагаюсь, смешиваясь в прогорклом дыму серы с кровавым восходом.

Нет никаких гарантий, что встречу утро с открытыми глазами, но я должна. Должна выстоять. Должна перетерпеть. Должна вернуться к своей доченьке.

Просто смаргиваю и проглатываю разбушевавшийся диссонанс.

Вдох краткий. Болезненный. Рваный.

Обжигает лёгкие, будто насильно толкаю в себя не кислород, а впрыскиваю ядовитые пары. Выдох сжимает грудную клетку и давит на сердце. Оно, как самоубийца, пытается покончить собой, вколачиваясь в рёбра снова, снова и снова. Тщетно пытается сорваться с привязи и вылететь на волю.

Как и я. Альтернативы для спасения от пыток не нахожу, кроме одной — подчиниться желаниям больного ублюдка. Пережить предстоящий кошмар, а потом антидепрессантами стирать из памяти.

Дава подготавливает убийственный антураж к явлению рогатого в созданную им преисподнюю. Зажигает чёрные свечи, расставляя их в огромном количестве на гипсовых выступах, украшающих стены. Гасит верхний свет, оставляя бордово-жёлтую мерцающую подсветку.

Я наобум мычу заунывный мотив, сквозь сжатые губы.

Держать закрытым рот. Молчать. Тогда всё обойдётся.

Блять! Невыносимо, но нужно.

— Мирон Алексеевич приехал. Распусти волосы и разложи их на плечи, — в голосе охранника звучит пустота.

Проходится безучастным. Бесчувственным взглядом по комнате, перепроверяя обстановку. Останавливая на мне глаза, пугает невыразительными, в цвет зелёного матового стекла радужками. Зрачок сужается, настойчиво фокусируясь и приказывая дополнительно, подчиниться и не бунтовать против чудовищных правил.

Я поднимаю руки, стягивая с высокого хвоста тугую резинку. Корни волос саднит от тяжести моей богатой шевелюры. По затылку короткими импульсами бежит колючая дрожь, пока растряхиваю пряди по спине. Бросаю несколько на плечи.

Дава удовлетворённо кивает, уверившись в моем послушании и благоразумии.

— Так держать, — ободряюще, однако до оскомин сухо рубит, — Ты очень красивая, но мне тебя не жаль, — досыпает поверху брезгливый налёт, становясь у двери в типичную стойку неодушевлённых секьюрити. Ладони кладёт крестом в области паха. Смотрит отстранённо и в одну точку на стене, якобы его перестаёт касаться уготованное зрелище.

Чёртовы бредни. Долбанный беспредел.

Загодя уговариваю себя пропускать мимо ушей отборные оскорбления от Проскурина. Их я наслушаюсь не мало, но воды чистой реки не замутятся, если из неё попьёт паршивая псина.

Доиграй, мать его, эту роль и тебя оставят в покое.

Не шелохнувшись, нагружаю связки нудным завываньем. Дверные створки клацают, ручка скрипит под нажатием пальцев. Не поворачивая головы, ощущаю, как мрак надо мной скапливается в безобразное облако. Голодным коршуном кидается клевать из меня выдержку.

Хочу орать. Хочу биться в истерике, хватая любые предметы, что попадутся под руку, и швырять, не жалея порванных сухожилий в Проскурина. Лишь бы он не приближался и не смел меня трогать. Не смел касаться склизкими щупальцами. Но этот синекольчатый осьминог уже отравил меня своим тетродотоксином. Парализовал дыхание, ноги и руки сковал параличом. Сердце, подлетев к горлу, там, и застывает. Ни упав, ни вздрагивая.

— У вас всё хорошо? — с пренебрежением обращается к охраннику.

— Да, Мирон Алексеевич, у нас всё готово, — информирует беспристрастно.

— Она тебе нравится, Дава? — подвох в вопросе с лёгкостью считывается. Горючая злоба выжигает мои вены, но я не поддаюсь всплеску. Уповаю на милость богов, покинувших и меня, и эту грешную землю.

— Нет, Мирон Алексеевич. На ваших кукол я не засматриваюсь. С ними позволено развлекаться только вам.

— Молодец, Давлат. Разрешаю поприсутствовать, а то моя гостья любит подкидывать сюрпризы. Заметишь что-то подозрительное, без промедления стреляй в её восхитительную головку.

— Хорошо.

Проскурин крадётся ко мне, с громким шорохом растирая ладони в предвкушении. Похотью от него смердит.

— Карина, Карина, Карина…Карина Мятеж. Я хочу максимально расслабиться и не думать, в какой момент ты воткнёшь острый предмет мне в глотку. Чем же тебе Герман не угодил? Ты всадила ему в грудь ножницы. За что? Насколько я помню, он был обходительным и не увлекался ничем плохим. На аукционах я его не видел. Подстилка за всё время у него была одна. Твоя мать, если не ошибаюсь. За что ты с ним так? Приревновала к трупу? — рассуждает риторически о том, о чём он понятия не имеет.

Я не убивала Стоцкого и не марала руки в его крови. Про ревность даже смешно слушать. Я ненавидела всей душой его и свою, почившую насильственной смертью, мать.

Осуждайте кто угодно, но я не изменю своего мнения, что оба они заслуженно обгорают в одном адском котле.

Стискиваю узкий конец веретена, мечтая оглушить им зарвавшегося Мирона и припустить, сверкая пятками из душной атмосферы, но по большому счёту, обманываюсь пустыми фантазиями.

Дава неустанно следит за моими движениями, чтобы мудак мог свободно кайфовать.

Буквально на секунду виснет гробовая тишина. Из звуков в ней только моё дыхание и громыхающий пульс. Возобновляю пение, продолжаю спектакль, чтобы не дать подсказку, что от страха схожу с ума.

Проскурин стоит за моей спиной пока, не трогая и в полуметре. А вот когда он подцепляет прядь волос и пропускает между пальцами, меня встряхивает будто на глубокой яме, посреди ровной трассы. Слишком живо представляю, как пробив лобовое, вылетаю на асфальт и разбиваюсь в кровь. Сознание покачивается, но я остаюсь на своём месте.

— Я заплатил за тебя два миллиарда Лавицкому. Он не уступал, но я не торговался, потому что ты роскошная и стоишь этих денег, — начинает издалека, словно донося маленькой девочке и уговаривая её взять конфетку из рук незнакомого дяди.

— Мне нужно за это поблагодарить? — искренне надеюсь, что мой тон не содержит язвительности, а полон подобострастия, которого в помине нет.

Есть тошнота. Кислый привкус на языке и омерзение, что приходится держать марку послушной игрушки, а не рвать ногтями его холеную рожу.

— Оставь себе благодарность, что нужно, я, итак, возьму, — лениво и вязко отзывается.

Сразу дохожу, что он готовит для меня нечто гадкое. По голому плечу скользят гладкие твёрдые шарики, по размерам напоминают крупный жемчуг. Свожу глаза на вызывающий беспокойство, предмет.

Ободок усыпан розовыми жемчужинами. Редкий оттенок и сорт. Он мне знаком и называется Абалон. Большая розовая жемчужина стоит больше, чем себе можно представить, а здесь наклеено с десяток. На краях мягкого ободка висят длинные белые ленты.

Проскурин нарочно опоясывает им мою шею. Затягивает не сильно, но постепенно узел крепчает. Задыхаюсь. В уши бьют потоки дурной крови. Ошалевшей и горячей.

— Красивая вещичка. Дорогая, — шепчет гнусно мне над ухом, — После того, как я закончу. Тебя в ней закапают, Карина Мятеж.

= 7 =

Красные пятна под веками приобретают чернильный оттенок. Воздуха не хватает под сжатием лент на горле. Задыхаюсь, роняя веру на дно. Это начало конца. До утра мне не дожить. Кровь уже прекращает течь в положенных руслах. Скапливается в солнечном сплетении.

— Нет-нет, красавица моя, умирать тебе рано. Мне так нравится твоё послушание, но надолго ли его хватит. Даже если ты затаилась — это ничего не значит. Из таких сучек гонор выбивают хлыстом. Я слышу все твои мысли, Каро, — Проскурин торжествует, прекращая меня душить.

Растираю горло ладонью. Сглатываю постепенно. Желаю мрази захлебнуться в своей слюне, капающей мне плечи. Он ещё не знает, насколько крепка моя сталь. Уж точно не по зубам таким, как он.

Сейчас я впервые выписываю своей матери благодарность. Она избавила меня от детских иллюзий и розовых соплёй. Искать сострадание в эгоистах, которые носятся со своими пороками. Ублажают их и возводят на трон.

Я здраво смотрю на реалии. Проскурина прёт от жести. Его заводит боль и стенания, отражённые в зрачках купленных им кукол.