Я смотрю на него и чувствую, как мой внутренний саркастичный демон пакует чемоданы и уходит в бессрочный отпуск.

Это так по-мужски — превратить жизнь любимой женщины в ад просто потому, что ты не можешь совладать со своим эго.

— Вы — феноменальный идиот, Роман Викторович, — выдыхаю я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Гениальный стратег и абсолютный, законченный кретин.

— Я знаю, — он криво улыбается, и в этой улыбке столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. — И я готов всю оставшуюся жизнь доказывать тебе, как сильно я ошибался. Если ты позволишь.

Он осторожно, почти невесомо касается моей щеки, стирая слезу. Его большой палец задерживается на моей нижней губе, и мир вокруг окончательно перестает существовать.

— Я не обещаю, что прощу вас быстро, — шепчу я, хотя мое сердце уже позорно капитулировало и выкинуло белый флаг. — И 31-е место вы будете отрабатывать долго. Очень долго.

— Я согласен на любые условия, — его голос падает до интимного шепота. — Хочешь, я уволюсь и стану твоим личным водителем? Или буду носить твой чемодан по всем аэропортам мира? Только не молчи.

И когда его губы накрывают мои — сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а потом со всей той яростной, накопленной годами страстью, которую он прятал за маской ледяного босса — я понимаю: наш настоящий полет только начинается.

И на этот раз в бизнес-классе летит не «начальник и подчиненная». Здесь летит мужчина, который наконец-то обрел свое «солнце», и женщина, которая точно знает: завтра она потребует у него не только любовь, но и повышение зарплаты в три раза.

Просто чтобы не расслаблялся.

Роман

Я стою, прислонившись плечом к дверному косяку, и просто смотрю на нее.

За панорамными окнами моей квартиры расстилается вечерняя, залитая огнями Москва, но для меня сейчас существует только один источник света. Она.

Люся сидит на столешнице из черного мрамора на нашей кухне.

На ней только моя белоснежная рубашка, которая едва доходит ей до середины бедра, оставляя открытыми эти невероятные, сводящие меня с ума ноги. Она болтает ими в воздухе, уплетает клубнику прямо из картонной коробки и что-то увлеченно печатает в телефоне.

Ее волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, а на губах играет та самая саркастичная полуулыбка, за которую я готов отдавать корпорацию по частям каждый день.

Боже, каким же феерическим, клиническим кретином я был.

Мне физически больно вспоминать то время, когда я пытался загнать себя в рамки чужих стандартов.

Когда я заставлял эту роскошную, живую, невероятно сексуальную женщину прятаться за мешковатыми костюмами и страдать на 31-м ряду эконома.

Сейчас, глядя на плавные изгибы ее фигуры, на мягкую линию бедра, которую не скрывает тонкий хлопок моей рубашки, я чувствую, как внутри все сжимается от первобытного, жадного собственничества. Моя.

— Роман Викторович, — Люся внезапно поднимает взгляд от экрана, и в ее глазах пляшут черти. — Вы сейчас просверлите во мне дыру. Или вы мысленно высчитываете, сколько калорий в этой клубнике и не придется ли мне завтра бежать кросс, чтобы соответствовать «лицу компании»?

Я тихо смеюсь, отталкиваюсь от косяка и подхожу к ней. Становлюсь между ее раздвинутых коленей, кладу руки на горячие бедра и притягиваю к себе так близко, что чувствую сладкий ягодный аромат ее дыхания.

— Я мысленно высчитываю, через сколько секунд я выброшу твой телефон в окно, если ты не перестанешь отвлекаться на рабочую почту, — хрипло отвечаю я, скользя большими пальцами по ее гладкой коже. — И, Люся... мы договорились. Никакого «Романа Викторовича» дома.

Она закидывает руки мне на шею, перебирая пальцами короткие волосы на затылке. От этого простого жеста у меня по венам пускают ток.

— Привычка, босс. К тому же, мне нравится, как у вас дергается глаз, когда я включаю послушную подчиненную. Вы ведь знаете, что послушание — это вообще не мой профиль.

— Знаю, — я наклоняюсь и целую ее в шею, прямо там, где бьется пульс. — Твой профиль — это сводить меня с ума. Уничтожать мою логику. Переводить мою жизнь из монохрома в какой-то сумасшедший калейдоскоп.

Люся тихо вздыхает, откидывая голову назад. Я чувствую, как она дрожит в моих руках, и это кружит мне голову.

Мы вместе уже полгода. Полгода абсолютного, сносящего крышу счастья. Я уволил половину топ-менеджеров, которые посмели криво посмотреть на нее. Я переписал корпоративный устав. Я готов перевернуть этот город вверх дном, лишь бы она продолжала вот так улыбаться.

Но мне этого мало.

Моя рука скользит в карман брюк. Пальцы нащупывают твердые грани бархатной коробочки. Я заказал это кольцо два месяца назад у ювелира в Гонконге. Никакого банального бриллианта. Глубокий, чистый сапфир, окруженный россыпью мелких камней, потому что он напоминает мне цвет ее глаз, когда она злится или страшно заводится.

Я делаю шаг назад. Люся удивленно моргает, ее руки соскальзывают с моих плеч.

— Рома? Что случилось? — в ее голосе мелькает тревога.

Я смотрю прямо в ее родные, невероятные глаза и медленно, не отрывая взгляда, опускаюсь на одно колено прямо на холодный пол нашей кухни.

Глаза Люси расширяются до размеров блюдец. Клубника выпадает из ее руки и катится по мрамору.

— Роман... — шепчет она, и ее всегда острый язычок внезапно дает сбой. — Ты что делаешь? Встань, ты брюки испортишь...

— К черту брюки, — голос звучит хрипло, но твердо.

Я достаю коробочку и с щелчком открываю ее. Сапфир вспыхивает в свете ламп.

— Я всю жизнь привык все контролировать. Диктовать условия. Быть на шаг впереди. А потом появилась ты — моя личная катастрофа с формами богини и языком без костей. Ты снесла мои стандарты, растоптала мое эго и заставила меня понять, что до тебя я вообще не жил.

Люся прикрывает рот ладонью. Я вижу, как в ее глазах блестят слезы, и мое сердце пропускает удар.

— Я сажал тебя в хвост самолета, потому что боялся лететь с тобой рядом. Я прятался от тебя, потому что был слишком слаб, чтобы признать: ты — самая красивая, самая желанная, самая умная женщина в этой галактике. И я не хочу больше ни от чего прятаться.

Беру ее свободную, дрожащую левую руку. Ее пальцы холодные, а мои горят.

— Людмила Степановна Зуева. Моя гениальная переводчица. Моя утренняя роса и мой личный тайфун. Я не могу обещать, что со мной будет просто. Но я клянусь, что больше никогда в жизни ты не окажешься на вторых ролях. У тебя всегда будет лучшее место — в моей компании, в моем сердце, в моей жизни.

Я делаю судорожный вдох, чувствуя, как сжимается горло от переполняющих меня эмоций.

— Стань моей женой. Пожалуйста. Выходи за меня, Люся.

Тишина на кухне звенит. Слышно только, как дождь бьет в панорамные окна. Люся смотрит на меня, на кольцо, потом снова на меня. По ее щеке катится слеза, но губы вдруг растягиваются в той самой, фирменной улыбке, от которой я теряю рассудок.

— Знаешь, Роман Викторович... — ее голос дрожит, но она отважно шмыгает носом. — Как ведущий специалист по переговорам, я должна взять паузу и обдумать это предложение. Условия контракта слишком жесткие. Пожизненный срок...

— Люся... — я сглатываю, не понимая, шутит она или нет.

Она вдруг спрыгивает со столешницы прямо ко мне. Опускается на колени рядом со мной, ни капли не заботясь о том, что подол рубашки задрался. Берет мое лицо обеими руками и прижимается лбом к моему лбу.

— Но как женщина, которая до одури любит своего невыносимого босса... — шепчет она мне прямо в губы. — Я согласна. Да, Рома. Да.

Я выдыхаю так, словно не дышал целый год. Дрожащими пальцами достаю кольцо, надеваю его на ее безымянный палец — оно садится идеально, как будто всегда там было — и тут же сгребаю Люсю в охапку, впиваясь в ее губы жадным, сумасшедшим поцелуем.

Она смеется сквозь слезы, отвечая мне со всей своей обжигающей страстью. Я прижимаю ее к себе, чувствуя каждый изгиб ее тела. Моя. Теперь официально, навсегда и бесповоротно — моя.