— Мы пересмотрели пункт о логистике, — переворачиваю страницу, поймав на себе пристальный, изучающий взгляд Чэна. — В ответ на двадцати процентную скидку мы берем на себя все страховые риски. Доверие партнера для нас дороже, чем минутная выгода. Ведь так, Роман Викторович?

Босс кивает. Медленно, как в тумане.

Он все еще не сводит с меня глаз, и в них сейчас столько невысказанного, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, если бы я сейчас предложила подарить господину Чэну Луну и все его заводы в придачу, он бы тоже кивнул, лишь бы я не переставала говорить.

— О… — Чэн останавливается и внимательно смотрит на меня. В его мудрых глазах вспыхивает искра интереса. — Вы предлагаете условия, на которые не решился никто из ваших конкурентов. Это смело. И очень… по-восточному.

Я вижу, как Чэн колеблется. Это тот самый момент — лезвие бритвы. Пан или пропал.

— Господин Чэн, — я понижаю голос до доверительного полушепота. — В Китае говорят: «Когда дует ветер перемен, одни строят стены, другие — ветряные мельницы». Мой босс — из тех, кто строит мельницы. Он умеет ценить красоту момента. Посмотрите на него — он настолько впечатлен вашим миром и гостеприимством, что до сих пор не может прийти в себя.

Я слегка задеваю Романа локтем. Тот вздрагивает, словно от удара током, прочищает горло и, наконец, включает свой гениальный мозг.

— Это правда, — произносит он, и в его голосе внезапно звучит такая пугающая искренность, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Я только сейчас начал осознавать истинную ценность того, что имею честь созерцать.

Он говорит о контракте, но смотрит на меня так, будто хочет сорвать этот контракт вместе с моей блузкой прямо здесь, под пение птиц и свист глициний. У меня в горле пересыхает.

Чэн долго молчит. Птицы в саду заливаются так неистово, будто им пообещали премию. Наконец, старик медленно улыбается.

— У вас очень убедительный Голос, господин Роман. Берегите его. Такие сокровища встречаются реже, чем черный жемчуг.

Он берет ручку и размашисто, почти картинно ставит свою каллиграфическую подпись на последней странице. Двести миллионов. Сделка века. Подписана в утреннем розовом тумане.

Я чувствую, как колени становятся ватными. Мы сделали это.

— Мы закончили? — спрашивает Роман. Его голос вибрирует от какой-то новой, опасной решимости.

— Да, — кивает Чэн. — Теперь вы можете насладиться прогулкой. Лианг хотел присоединиться к вам позже…

— Мы уходим, — отрезает Роман, и это уже мой прежний, властный босс, не терпящий возражений. — Прямо сейчас. Нам нужно… обсудить детали.

Он хватает меня за руку. Его ладонь обжигающе горячая, пальцы сжимаются на моем запястье до белых пятен. Он буквально волочет меня вглубь сада, прочь от беседки, охраны и благоразумия.

— Роман Викторович! Вы что творите?! Мы же только что подписали контракт всей вашей жизни!

Босс резко разворачивает меня к себе, почти впечатывая спиной в шершавый ствол вековой сосны. Запах хвои и разогретой коры мешается с его дорогим парфюмом.

Лицо Романа — в сантиметре от моего. В его глазах полыхает такое безумие, что я забываю, как дышать.

— К черту детали, Люся, — выдыхает он мне прямо в губы, обжигая их своим дыханием. — К черту жемчуг, к черту Лианга. Скажи мне… Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала за эти двое суток? Вернее, за эти три года?

Я открываю рот, чтобы выдать очередную спасительную колкость, но он не дает мне этого сделать, прижимаясь всем телом.

— Молчи, — приказывает он, и его рука собственнически ложится мне на талию, притягивая так близко, что я чувствую бешеный, неровный стук его сердца. — Просто молчи. Теперь переводить буду я.

И я понимаю, что прогулка в саду действительно оказалась смертельно опасной.

Потому что прямо сейчас мой ледяной босс намерен нарушить все пункты нашего корпоративного устава за один раз. И я, кажется, совершенно не против.

Мерное, усыпляющее гудение двигателей самолета заполняет салон, окутанный интимным синим сумраком.

Я полулежу в широком кожаном кресле бизнес-класса, которое сейчас кажется мне единственным островком справедливости в этой безумной вселенной.

В руке покачивается бокал с ледяным напитком — пузырьки колко бьют в нос, напоминая о том, что контракт на двести миллионов уже подписан.

А по правую руку от меня... сидит человек-катастрофа.

Роман Викторович молчит уже второй час. Его пиджак брошен на соседнее сиденье, рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут.

Он не смотрит ни в иллюминатор, ни в меню. Он смотрит на меня в упор. И от этого взгляда внизу живота начинает ворочаться что-то горячее и пугающее, что я три года старательно заливала ледяным сарказмом.

— Люся... — его голос, обычно стальной и хлесткий, сейчас звучит как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я медленно поворачиваю голову. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в них — пугающая, непривычная беззащитность.

— Я внимательно слушаю, Роман Викторович, — чеканю я, и мой голос звенит, как дорогой хрусталь. — Вам нужно забронировать столик для Элины в эконом-классе? Или, может, напомнить, что 31-е место у туалета — это отличная площадка для медитации, как вы изволили выразиться в Москве?

Он морщится, словно я ударила его наотмашь.

— Прекрати. Прости меня. Я... я вел себя как последний ублюдок. За все. За самолет, за Элину, за каждое слово, которое я выплюнул в твой адрес.

Я ставлю бокал на столик с нарочитым стуком. Месть — это прекрасно, но я хочу правды. Настоящей, непричесанной правды.

— «Прости»? — я прищуриваюсь, чувствуя, как внутри взрывается накопившаяся за годы обида. — Одно слово против трех лет планомерного уничтожения? Вы ведь не просто ошибались, Роман. Вы выжигали из меня профессионала, вы высмеивали мою внешность, вы топтали мою самооценку с таким наслаждением, будто это приносило вам радость. Почему?

Я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Между нами только запах его дорогого парфюма и электричество, от которого кажется вот-вот заискрят подлокотники.

— Зачем вы меня мучили? Если я такая «неформатная», «неуклюжая» и «позорящая имидж» — почему не уволили? Почему таскали за собой по всем странам, заставляя работать на износ, а потом швыряли в лицо эти подачки в виде премий, сопровождая их очередным ядом?

Роман замирает. Я вижу, как на его виске бьется жилка. Он выглядит как человек, который только что проиграл сам себе в шахматы.

— Потому что я влюбился в тебя в ту самую секунду, когда ты впервые вошла в мой кабинет с этим своим чертовым резюме и взглядом, в котором читалось «пошел ты к черту», — выпаливает он, и в салоне будто выкачивают весь воздух.

Я забываю, как дышать. Мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Что вы несете... — шепчу я, пытаясь нащупать опору в ускользающей реальности.

— Я влюбился, Зуева! — он почти рычит, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно. — В твой невыносимый характер, в твой блестящий мозг, в то, как ты закусываешь губу, когда переводишь сложные термины... и в эти твои изгибы, от которых у меня руки дрожали три года!

Он резко хватает меня за ладонь. Его пальцы сжимают мою руку так, будто я — его единственный шанс не рухнуть в бездну.

— Ты не вписывалась ни в один мой чертеж. У меня в голове была идеальная картинка: рядом со мной должна быть тихая, прозрачная вешалка для платьев, которую можно выставить как аксессуар. А появилась ты, такая живая и настоящая. И ты заполнила собой все пространство. Я гнобил тебя, потому что это был единственный способ не сойти с ума от желания. Я убеждал себя, что ты — ничто, чтобы не признавать, что ты — мое все.

Он подается ближе, и я вижу в его глазах каждую бессонную ночь, каждую вспышку ревности к тому же Лиангу.

— Элина была моей зашитой. Моим жалким способом доказать самому себе, что я все еще люблю «правильных» женщин. Но каждый раз, когда я смотрел на нее, я видел пустоту. А когда смотрел на тебя... я видел солнце, которое выжигает мне глаза. Я отправлял тебя в эконом, чтобы не видеть тебя рядом, потому что боялся, что если ты сядешь на соседнее кресло, я не смогу держать себя в руках. Я трус, Люся. Я прикрывался должностью и сарказмом, потому что боялся признаться себе, что был не прав.