— Людмила Степановна Зуева, ваше место 31Е, — глядя в монитор, произносит регистратор в аэропорту.

На миг я теряю дар речи.

31Е?

Оно же в хвосте самолета, около туалета!

Это самое неудобное место из всех возможных!

— Можно пересесть? — умоляюще смотрю на регистратора, но она безразлично мотает головой.

— Свободных мест нет, — сухо произносит.

И я чувствую, что моя невозмутимая улыбка вот-вот испарится и обнажит растерянность, которую я так старательно прячу.

— Так что, будете регистрироваться на рейс?

— Пока нет, — выдыхаю.

Аэропорт гудит как растревоженный улей. Я верчу головой в поисках виновника происшествия и, как только обнаруживаю его на пути к стойке регистрации для очень важных персон, срываюсь с места.

Мне нужно немедленно догнать этого негодяя и потребовать справедливости!

Пока я, как таран, проталкиваюсь сквозь толпу, Роман Викторович, мой босс и по совместительству генеральный спонсор моих нервных срывов, застывает около стойки регистрации.

Смотрю на очередь, понимаю, что никуда он от меня не денется. И сбавляю шаг, чтобы не выглядеть раскрасневшейся и запыхавшейся.

Иду, бешусь от несправедливости и одновременно восхищаюсь им.

Умеет же босс отлично выглядеть в любой обстановке. И ведь дело не в том, что на нем сшитый на заказ костюм, который стоит больше, чем моя почка.

Дело в выражении лица. У Романа оно такое, словно этот мир задолжал ему по факту рождения.

Так себя подавать я не умею. А я, между прочим, его голос. Незаменимый голос на решающих переговорах с азиатскими инвесторами.

Я синхронист такого уровня, по которому его конкуренты плачут от зависти. Я жонглирую сложнейшими юридическими терминами, на лету вникаю в местный сленг и могу парой фраз очаровать самого параноидального заказчика.

Скажете, золото, а не сотрудница?

Как бы не так.

Для Романа Викторовича я — досадное недоразумение с лишним весом.

Он бы давно от меня избавился, если бы не тот факт, что худые кандидатки, которых он пачками гоняет на собеседования, путают «экспорт» с «эскортом», а настоящие профи просят зарплату в три раза больше, чем босс изволит мне платить.

Я делаю очередной судорожный вдох и подхожу к нему, пока он стоит в очереди для регистрации VIP-персон.

В глубине души я знаю, что возмущением ничего не добьюсь, но промолчать выше моих сил.

— Роман Викторович, — говорю я ровно, хотя внутри уже закипает магма. — Произошла ошибка. Мой билет — в эконом-класс. Перелет длится пятнадцать часов. По корпоративному регламенту, ведущий переводчик…

Босс медленно поворачивает голову в мою сторону. Его ледяной взгляд сканирует меня с головы до ног — от просторной блузки, скрывающей складки на талии, до удобных лодочек.

И в этом взгляде столько брезгливого превосходства, что мне хочется немедленно извиниться за то, что я вообще имею наглость дышать с ним одним воздухом.

— Никакой ошибки, Люся, — роняет он, словно бросает объедки бродячей собаке. — На переговорах ты лицо моей компании. И ты портишь ее образ. Поэтому я решил тебя наказать.

От его слов я задыхаюсь.

Да, я могу виртуозно послать по матери на шести языках, но сейчас теряю дар речи.

— Тебе полезно посидеть в экономе, на самом неудобном месте, — безжалостно добивает этот гад.— Может, наконец, поймешь, как ужасно быть толстой.

Это удар под дых. Но боссу его мало.

— Неужели тебе не стыдно перед стюардессами и другими пассажирами? — добивает меня он.

Краска унизительного стыда заливает щеки, выжигая клеймо.

Вокруг снуют люди. Какой-то пожилой мужчина из очереди в бизнес-класс бросает на меня жалеющий взгляд, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Я, спасавшая сделки босса десятки раз, стою, обтекая грязью, и не могу выдавить ни слова.

И тут я спотыкаюсь взглядом о нее.

Нимфа, сотканная из глянца, стоит чуть впереди Романа, небрежно опираясь на чемоданчик от модного бренда.

Не могу отвести от нее глаз. Вглядываюсь в узкие светлые брюки, которые подчеркивают бесконечные ноги, смотрю на осиную талию, пухлые губы и волосы, струящиеся как темный шелк.

Нимфа хлопает густо нарощенными ресницами, и до меня вдруг доходит.

У нас по корпоративной квоте на эту поездку заложено только два билета в бизнес-класс. Один — для Романа. А второй…

Босс отдал мой законный билет этой глянцевой кукле, чья единственная функция в командировке — радовать его взор и красиво сидеть в ресторане.

А меня, свой главный рабочий инструмент на сделке в двести миллионов, он вышвырнул в эконом.

В глазах темнеет. Хочется вцепиться ногтями в наглую физиономию босса и высказать все, что я о нем думаю.

Но пальцы лишь до побеления сжимаются в кулаки. Мой комплекс отличницы — моя личная смирительная рубашка.

— Как скажете, Роман Викторович, — кротко опускаю ресницы, пряча за ними полыхающее пламя. — Приятного полета.

Роман самодовольно хмыкает, принимая мою покорность как должное. Черноволосая красотка виснет на его руке, заглядывает в глаза и заливисто смеется.

А мой суровый босс смотрит на нимфу, и на его лице играет снисходительная, откровенно мужская улыбка.

Это не просто несправедливо. Это пощечина со всего размаха.

Босс и его нимфа проходят контроль и направляются к выходу на посадку.

Чувствуя себя огромной неуклюжей баржей на фоне быстроходных яхт, я тоже бреду к регистрации на рейс, затем к своему выходу.

В экономе меня ждет узкое кресло, чужие локти под ребрами и пятнадцать часов унизительной борьбы за подлокотник.

Уснуть я не смогу, потому что все время будет шуметь туалет за спиной и мимо будут сновать пассажиры.

А ведь на переговорах я должна быть свежей и все время генерировать правильные формулировки.

Как я буду выкручиваться — босса не волнует. Наоборот, кажется, он только и ждет, когда я упаду лицом в грязь, чтобы со спокойной совестью меня уволить.

Я иду по стеклянному коридору, и моя злость внезапно дает сбой, разбиваясь о холодную логику.

Сердце сжимается от тупой ноющей боли.

Правда в том, что Роман Викторович не дурак. Он дьявольски умен. Он знает: как бы я ни ненавидела его сейчас, я не сорву переговоры. Я вывернусь наизнанку и сделаю свою работу безупречно. Не ради него — ради собственной профессиональной гордости.

В голове всплывает затертая до дыр поговорка: в колхозе больше всех работала лошадь, но председателем она так и не стала. Я и есть эта лошадь. Блестяще образованная, тянущая на себе весь этот корпоративный воз.

Я останавливаюсь у самого входа в рукав самолета. Горькая обида вдруг перестает меня душить и взрывается в голове озарением.

— Ну уж нет, — шепчу я одними губами.

Лошадь, может, и не станет председателем. Но она может так метко лягнуть копытом, что председатель улетит мордой прямо в навоз.

Я протискиваюсь на свое место, сдавленная со всех сторон, как сардина в банке.

Сажусь.

Колени сразу упираются в спинку переднего кресла. Но на моих губах расцветает предвкушающая улыбка.

Роман Викторович не понимает на местном диалекте ни слова. Для него этот язык просто красивый шум. Он думает, что наказал меня теснотой и указал на мое место в компании. Но этот якобы гениальный стратег забыл одну маленькую деталь.

Там, в чужой стране, в закрытой переговорной, я буду не просто его переводчиком. Я буду его голосом, его разумом и его богом.

И этот бог — очень, очень злопамятная толстушка, у которой впереди есть целых пятнадцать часов на то, чтобы в мельчайших деталях продумать план его абсолютного и юридически безупречного уничтожения.

Пристегните ремни, Роман Викторович. Мы взлетаем.