— Так возьми, — выдохнула я.

Он не стал ждать. Взял меня прямо в кресле — жадно, глубоко, с той самой собственнической страстью, от которой у меня кружилась голова. Его стоны смешивались с моими, и где-то на грани сознания я подумала: «Если защита пройдёт хотя бы вполовину так же хорошо, как эта репетиция, я получу красный диплом».

Позже, когда мы лежали обессиленные на сбитых простынях, он сказал:

— Ещё три дня. Три дня до защиты. Я сделаю из тебя оружие, Маслова. Ты войдёшь в ту аудиторию и порвёшь их всех.

— А ты будешь сидеть в зале и расстёгивать пуговицы?

— Нет. — Он повернул голову и посмотрел на меня серьёзно. — Я буду сидеть и гордиться.

Я рассмеялась, утыкаясь в его плечо.

— Замётано, профессор.

День защиты

Утро дня защиты началось с катастрофы. Я стояла перед зеркалом в своей комнате (Берг настоял, чтобы накануне я спала отдельно — «для концентрации») и смотрела на своё отражение с ужасом. На подбородке, прямо по центру, красовался прыщ. Огромный, красный, вулканический.

— Нет! — простонала я. — Только не сегодня!

В дверь постучали. Вошёл Берг — уже при полном параде: тёмно-синий костюм, галстук в тон, запонки с ониксом. Он выглядел так, будто собирался не на студенческую защиту, а на вручение Нобелевской премии.

— Ты готова? — спросил он и осёкся, увидев моё лицо. — Что случилось?

— Прыщ! — я ткнула пальцем в подбородок. — Огромный! Я не могу идти!

Он подошёл ближе, взял меня за подбородок, повернул к свету. Изучал с серьёзностью хирурга перед операцией.

— Действительно, выдающийся экземпляр, — констатировал он. — Яркий, заметный. Отличная работа твоего организма.

— Это не смешно!

— А я и не смеюсь. — Он отпустил мой подбородок и достал из кармана маленький тюбик. — Держи. Корректор. Замажет.

— У тебя есть корректор? — я уставилась на него. — Ты носишь с собой косметику?

— Я ношу с собой всё, что может понадобиться. Это называется предусмотрительность. Давай, наноси. У нас сорок минут.

Я замазала прыщ, нанесла минимум макияжа (Берг стоял рядом и комментировал: «Больше туши, глаза должны быть выразительными. Нет, не так много, ты не на дискотеку идешь»), надела строгое чёрное платье, которое он купил мне накануне. Посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела не серая мышка Маслова, а уверенная молодая женщина. Почти.

— Ты готова, — сказал он, кладя руки мне на плечи. — Ты знаешь материал. Ты знаешь ответы на все возможные вопросы. Ты проходила через худшее. Это просто формальность.

— А если я всё забуду?

— Тогда я встану и начну раздеваться. Это вернёт тебя в чувство.

Я рассмеялась, и напряжение немного отпустило.

— Ты обещал не раздеваться.

— Я соврал. Пошли.

В аудитории было душно, несмотря на открытые окна. Комиссия — пять человек, включая Круглова и ту самую женщину с жемчугом. В заднем ряду сидели несколько однокурсников и… Паша. Он помахал мне рукой, и я улыбнулась в ответ, тут же почувствовав, как взгляд Берга, сидевшего в первом ряду с краю, прожигает во мне дыру. Ревнует. Даже сейчас.

Я встала за кафедру. Вдох. Выдох. Начала.

Слова лились ровно, уверенно. Я рассказывала о Канемане и Тверски, о ловушках мышления, о «трагедии общих ресурсов», об «Инвесторе Б», который потерял состояние из-за самоуверенности. Я видела, как Круглов одобрительно кивает, как женщина-декан что-то записывает, как Берг смотрит на меня — не раздеваясь, но с такой гордостью в глазах, что у меня перехватывало дыхание.

Вопросы посыпались после доклада. Один из профессоров спросил про ограничения моего исследования. Другой — про применимость выводов к реальной практике. Я отвечала, не запинаясь, и с каждым ответом чувствовала, как внутри растёт что-то новое. Уверенность. Сила. То, что он взращивал во мне все эти недели.

— Благодарю вас, Марина, — сказал председатель комиссии, когда вопросы иссякли. — Комиссия удалится на совещание. Результаты объявят через час.

Я вышла в коридор на ватных ногах. Берг ждал меня у двери. Он ничего не сказал, просто взял за руку и отвёл в пустую аудиторию рядом. Закрыл дверь, прижал меня к стене и поцеловал — жадно, глубоко, так, что колени подогнулись.

— Ты была великолепна, — выдохнул он, отрываясь. — Я еле сдержался, чтобы не зааплодировать после каждого твоего ответа. Я просто сидел и гордился. Как и обещал.

В дверь постучали. Голос Паши:

— Марин, ты там? Результаты через десять минут!

Я посмотрела на Берга. Он усмехнулся.

— Иди. И помни: что бы ни сказали, ты уже победила. Потому что ты прошла через меня. А это сложнее любой защиты.

Я чмокнула его в щёку и выскользнула в коридор.

Результаты объявили в той же аудитории. Председатель зачитал фамилии, оценки. Когда он дошёл до меня, я задержала дыхание.

— Маслова Марина. Тема: «Поведенческие аспекты принятия инвестиционных решений в условиях неопределённости». Оценка… отлично.

Паша посвистел с заднего ряда. Круглов улыбался. А я искала глазами Берга. Он стоял в дверях аудитории, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. И в его взгляде было всё: гордость, любовь, собственничество и обещание.

Он не раздевался. Но его улыбка стоила всех расстёгнутых пуговиц мира.

Вечером, в особняке, мы праздновали. Шампанское, свечи, и он — в одних брюках, с бокалом в руке, глядящий на меня так, словно я была восьмым чудом света.

— Ну что, Маслова, — сказал он, ставя бокал. — Ты сдала. Теперь моя очередь.

— Твоя очередь? Для чего?

— Раздеваться, — он усмехнулся. — Ты же обещала: после защиты ты расстегнёшь пуговицы. Я жду.

Я подошла, обвила его шею руками и медленно, одну за другой, расстегнула его рубашку. Его кожа была горячей, сердце билось часто. Он смотрел на меня, не отрываясь.

— Помедленнее, Маслова, — прошептал он мои же слова. — А то мы так и не дойдём до самого интересного.

— Сегодня мы дойдём до всего, — ответила я. — Сегодня мой день.

И мы дошли. Много раз. А где-то под утро, когда за окном запели птицы, он сказал:

— Знаешь, что будет дальше?

— Что?

— Я женюсь на тебе. Не сейчас. Когда ты будешь готова. Но я женюсь.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Ты делаешь мне предложение в пять утра, после бессонной ночи, даже без кольца?

— Кольцо будет. — Он поцеловал моё плечо. — Я просто предупреждаю. Чтобы ты не расслаблялась. У тебя впереди ещё один экзамен. Самый важный.

— Какой?

— Быть моей женой. Это сложнее любого диплома.

Я рассмеялась и прижалась к нему крепче.

— Я сдам. Я всё выучила.

— Посмотрим, — пробормотал он, уже засыпая. — Посмотрим, Маслова.

В то утро всё началось с телефонного звонка.

Я сидела на кухне, пытаясь освоить кофемашину под чутким руководством Галины, когда мой старенький смартфон завибрировал на столешнице. На экране высветилось: «Мама». Я замерла. Мы не разговаривали больше месяца. С тех пор как я переехала к Бергу, я отправляла ей короткие сообщения: «Всё хорошо, готовлюсь к диплому, нашла подработку». Она отвечала односложно, когда была трезвой, и длинными, бессвязными тирадами, когда была пьяна.

— Ответь, — сказала Галина, кивая на телефон. — Мать всё-таки.

Я взяла трубку и вышла в сад, подальше от любопытных ушей. Сосны шумели, пахло хвоей и сырой землёй после ночного дождя.

— Мам?

— Маринка! — голос матери был громким, возбуждённым, с теми самыми нотками, которые я ненавидела. Она была пьяна. В десять утра. — Ты чего не звонишь? Я тут вещи старые разбирала, кладовку чистила. Представляешь, нашла документы твоего отца!

Я прислонилась к стволу сосны. Отец. Она никогда не говорила об отце. Только однажды, когда я была маленькой и спросила, где папа, она ответила: «Умер». И всё. Я выросла с этим знанием — мой отец умер, когда мне было два года. Я даже не знала его имени.