— Какого отца? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты же говорила, он умер.

— Врала я! — она хрипло рассмеялась. — Не хотела, чтобы ты к нему бегала. Он нас бросил, Маринка. Променял на карьеру и бабки. А потом его посадили. За взятки, представляешь? Он в девяностых в администрации работал, с какими-то Бергами что-то не поделил. Я газету нашла старую, там фотография его и статья. Виктор Маслов. Красивый был, гад.

Мир покачнулся. Берги. Мой отец работал против Бергов. Против его семьи.

— Мам, ты уверена? — прошептала я. — Фамилия Берг?

— Ага. Виктор Берг — это который бизнесмен, его посадили потом, но оправдали. А наш папаша сел и там же, в тюрьме, помер через два года. Так что я не совсем врала про «умер».

Я опустилась на корточки, прижимая телефон к уху. В голове звенело. Виктор Маслов. Мой отец. Человек, который, возможно, уничтожил семью Даниила Берга. А теперь я, его дочь, живу в доме сына человека, которого погубил мой отец. И он знает. Он наверняка знает.

— Мам, мне нужно идти, — выдавила я.

— Ты чего, Марин? Обиделась? Я же как лучше хотела! Думала, тебе интересно будет…

— Спасибо. Я перезвоню.

Я отключилась и осталась сидеть на корточках, глядя на мокрую хвою под ногами. В висках стучало. Что мне делать? Сказать ему? Сбежать? Сделать вид, что ничего не знаю?

Я просидела так, наверное, полчаса, пока не услышала шаги. Берг. Он вернулся раньше обычного.

— Маслова? — его голос раздался за спиной. — Ты что делаешь в саду? Загораешь? Солнца нет.

Я медленно встала и повернулась. Он стоял в дверях террасы — в сером костюме, при галстуке, с портфелем в руке. Выглядел как всегда безупречно. Но его глаза… они смотрели на меня с той самой проницательностью, от которой невозможно было спрятаться.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала я.

Он нахмурился.

— Звучит угрожающе. Что случилось?

— Моя фамилия Маслова, — выпалила я. — Мой отец — Виктор Маслов.

Я ожидала чего угодно: гнева, удивления, презрения. Но он просто стоял и смотрел на меня. И молчал. Слишком долго.

— Ты знал, — прошептала я. — Ты знал с самого начала.

— Да, — сказал он. Всего одно слово. Но в нём было столько всего — усталость, сожаление, что-то ещё, чему я не могла дать имя.

Я почувствовала, как внутри всё рушится. Он знал. Все эти недели — игры, поцелуи, ночи в его постели, помощь с дипломом — всё это было… что? Месть? Желание унизить дочь врага?

— Ты использовал меня, — мой голос дрожал. — Ты выбрал меня на экзамене не случайно. Ты хотел отомстить. Сломать дочь человека, который разрушил твою семью.

— Да, — повторил он. — Так и было. Сначала.

— А потом? — я почти кричала. — Что изменилось потом?!

Он поставил портфель на землю, снял пиджак и бросил его на перила. Подошёл ближе. Я отступила, но упёрлась спиной в сосну. Он остановился в шаге от меня, и я видела, как тяжело он дышит.

— Потом я влюбился, — сказал он. — Как последний идиот. В тебя. В твои дурацкие привычки. В то, как ты грызёшь ручки, когда нервничаешь. В то, как ты тараторишь, когда волнуешься. В то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я влюбился, Марина. И ненавидел себя за это. Потому что ты — дочь человека, который уничтожил моего отца. И потому что я — человек, который шантажом заставил тебя быть здесь.

Я смотрела на него и не могла дышать. Его слова эхом отдавались в голове. Он влюбился. Он, Даниил Берг, циничный, властный, одержимый, признался в любви. Стоя в саду, без пиджака, с глазами, полными отчаяния.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Да. Но чудовище, которое любит тебя.

Я оттолкнула его и побежала в дом. Он не стал догонять.

Я собирала вещи в лихорадочной спешке. Бросала в сумку всё, что попадалось под руку: джинсы, свитер, старый учебник по микроэкономике, зубную щётку. Руки дрожали, слёзы застилали глаза, но я запретила себе плакать. Не сейчас. Потом, когда буду далеко отсюда.

Он стоял в дверях спальни и смотрел. Не мешал. Не останавливал. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как я мечусь по комнате. Его лицо было каменным, но я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих дверной проём.

— Ты уходишь, — констатировал он.

— Да. — Я застегнула сумку и повернулась к нему. — Я не могу здесь оставаться. Всё, что было между нами, — ложь.

— Не ложь. — Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. — Всё, что я чувствую к тебе, — правда. То, что я знал, кто твой отец, не меняет того, что происходит здесь. — Он прижал руку к груди, к сердцу.

— Меняет! — я почти кричала. — Ты шантажировал меня не просто так. Ты хотел унизить меня. Отомстить. А я… я влюбилась в тебя, как дура. В человека, который с самого начала играл со мной!

— Я перестал играть, — его голос стал низким, хриплым. — Я перестал играть в тот момент, когда ты приготовила мне тыквенный суп. Когда ты посмотрела на меня так, будто я не монстр. Когда ты осталась со мной, несмотря ни на что.

— Я осталась, потому что у меня не было выбора!

— Выбор есть всегда, Марина. И ты его сделала. Ты могла уйти в первый же день. Могла отказаться. Но ты осталась. Почему?

Я молчала. Потому что он был прав. Где-то глубоко внутри я хотела остаться. Хотела его. Несмотря на шантаж, несмотря на страх, несмотря на всё.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я просто… не знаю.

Я схватила сумку и вышла из комнаты. Он не остановил меня. Только сказал вслед:

— Ты вернёшься, Марина. Потому что то, что между нами, сильнее любой мести. Сильнее прошлого. Ты вернёшься.

Я не ответила. Просто ушла, хлопнув входной дверью.

Общага встретила меня запахом жареной картошки, сырости и отчаяния. Моя комната была такой же, как я её оставила: продавленная кровать, облезлые обои, вид на мусорные баки из окна. Я бросила сумку на пол и села на кровать, глядя в одну точку.

Три дня я не выходила из комнаты. Не отвечала на звонки. Не проверяла сообщения. Паша, мой верный друг, приносил еду и оставлял под дверью, стучал и уходил. Я ела через силу, пила воду из-под крана и прокручивала в голове каждое его слово. «Я влюбился». «Ты вернёшься».

На четвёртый день я поняла, что не могу больше сидеть в четырёх стенах. Деньги кончились, скоро попросят из общаги, нужно было работать. Я натянула старую форму, собрала волосы в хвост и поехала в ночную аптеку на окраине — ту самую, где подрабатывала последние два года.

Аптека была островком тишины и порядка. Ровные ряды лекарств, мерный гул холодильников, запах антисептика и травяных сборов. Я встала за прилавок, надела белый халат и попыталась забыться в рутине: принять товар, разложить по полкам, ответить на звонки. Ночью посетителей почти не было — только редкие забулдыги за корвалолом да молодые мамы за детским жаропонижающим.

В три часа ночи звякнул колокольчик над дверью.

Я подняла глаза от книги (да, я снова пыталась читать, хотя буквы расплывались) и замерла. На пороге стоял он.

Даниил Берг. Без пиджака, в мятой белой рубашке с расстёгнутым воротом. Волосы растрёпаны, на подбородке — щетина. Под глазами — тёмные круги. Он выглядел так, словно не спал все эти четыре дня. Словно провёл их в аду.

— Мы закрыты, — сказала я дрожащим голосом.

— Я не за лекарством.

Он подошёл к прилавку. Медленно, словно боялся спугнуть. Положил на стеклянную поверхность свой телефон.

— Смотри.

Я посмотрела. Он открыл галерею, нашёл моё фото — то самое, дурацкое, в зеркале, в футболке. Его палец завис над кнопкой «Удалить».

— Вот, — сказал он и нажал. Фото исчезло. — Теперь облако.

Он зашёл в настройки, в резервное копирование, нашёл файл, удалил и оттуда. Потом открыл корзину и очистил её.

— Всё. Его больше нет. Нигде. Ты свободна, Марина.

Я смотрела на пустой экран, и слёзы — те самые, которые я сдерживала четыре дня, — потекли по щекам.