Он оттолкнулся от стола, подошел к сейфу, ввел код и достал плотную папку. Но не ту, серую, с нашим контрактом, а новую, гораздо более толстую.

- Ее адвокаты нашли мое слабое место. Я холост, постоянно в командировках, у меня жесткий стиль ведения бизнеса. Арина не разговаривает, у нее психотравма, которую они спишут на мое «токсичное мужское воспитание» и отсутствие материнского тепла. У меня есть неделя до первого слушания, чтобы доказать суду, что у Арины полноценная, любящая и стабильная семья.

Демид бросил папку на стол прямо передо мной.

- Откройте, Лена.

Я поставила стакан на стол и откинула картонную обложку. Сверху лежал документ с гербовой печатью, а под ним - целое досье.

- Официальный брачный договор для ЗАГСа и легенда наших отношений для опеки, - четко произнес Воронов. - Вы прошли проверку в ситуации с вашим бывшим мужем. Но война с моей бывшей женой будет в разы грязнее. Арина никого к себе не подпускала полгода. А к вам сегодня подошла сама, и вы - мой единственный козырь.

Я отступила на шаг, качая головой. Одно дело подписать бумагу в состоянии аффекта, спасаясь от тюрьмы, и совсем другое - осознать, что я становлюсь живым щитом в войне богачей.

- А если я не справлюсь? Если я не смогу сыграть любящую жену так убедительно, как вам нужно? - с вызовом бросила я.

- Справитесь, Елена. Вы уже привязались к моей дочери. А я умею быть очень... убедительным мужем.

Он поднял руку, и я замерла, ожидая чего угодно. Но он лишь мягко, почти невесомо заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. От этого контраста - жесткого тона и неожиданно бережного жеста - по коже побежали мелкие мурашки.

Я открыла рот, чтобы ответить ему максимально резко, но не успела.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула, и мы оба вздрогнули от неожиданности и посмотрели вниз.

На пороге кабинета, босая, в длинной ночной рубашке, стояла Ариша. Она прижимала к груди плюшевого медведя и смотрела прямо на нас огромными, сонными глазами.

- Ариша, котенок, почему ты не спишь? Тебе приснился плохой сон? - отец опустился перед дочерью на одно колено.

Девочка перевела взгляд с отца на меня. Долгая, мучительная пауза повисла в воздухе, а затем в тишине кабинета прозвучал тихий детский голосок:

- Папа... а тетя Лена теперь моя мама?

Воронов замер, а я застыла от неожиданного вопроса маленькой девочки. Глядя на маленького запуганного ребенка у меня сжалось сердце, и я поняла, что пути назад больше нет.

Я замерла, вцепившись побелевшими пальцами в край массивного стола. Демид, опустившийся перед дочерью на одно колено, казалось, перестал дышать. Взгляд, которым он смотрел на своего ребенка, заговорившего впервые за долгие шесть месяцев, был полон такой отчаянной, неприкрытой мужской боли, что у меня перехватило горло.

- Котенок... - хрипло выдохнул Воронов.

Он не заплакал. Я не думаю, что Демид Воронов умеет плакать в привычном смысле слова. Но он замер на полу перед дочерью, и несколько секунд просто смотрел на неё так, как, наверное, смотрел всё эти шесть месяцев в пустоту её молчания - с такой беспомощной любовью, что у меня перехватило горло.

Потом он очень осторожно, почти робко, совсем не так, как делал всё остальное в своей жизни протянул к ней руки.

Но Ариша, проигнорировав жест отца, не сводила с меня огромных глаз, очевидно ожидая ответа. И от того, что я сейчас скажу, зависела не только моя судьба, но и хрупкое доверие этого искалеченного чужим безразличием ребенка.

Превозмогая дрожь в коленях, я медленно опустилась на пол рядом с Демидом, оказавшись с девочкой на одном уровне.

- Называй меня просто Лена, малыш, - мягко, но твердо произнесла я, заправляя за ухо ее растрепанную со сна светлую прядь. - Твой папа попросил меня остаться с вами, если ты, конечно, не против.

Девочка несколько секунд пристально, совсем не по-детски изучала мое лицо, а затем, громко шмыгнув носом, шагнула вперед и протиснулась между мной и Демидом. Ее худенькие ручонки обхватили нас обоих, стягивая в единый узел. Воронов шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его широкая тяжелая ладонь, легла на мою спину, намертво прижимая нас с Аришей к своей груди.

В этот момент, оказавшись в кольце его рук, чувствуя колотящееся сердечко ребенка, я поняла главное: сделка уже состоялась. Моя подпись на контракте лишь пустая формальность.

Уложив дочь и убедившись, что она крепко спит, мы вернулись в кабинет. Иллюзия семейного единения растаяла мгновенно, разбившись о холодный прагматизм хозяина дома. Воронов, плеснув себе еще в бокал, снова превратился в безжалостного дельца, привыкшего диктовать условия.

Воронов молча пододвинул ко мне серую папку. Не ту, с угловым штампом, которую я подписала вчера ночью под давлением обстоятельств. Эта папка была значительно толще, с гербовой печатью на титульном листе.

— Вчера вы подписали трудовой договор, — сказал он, не садясь. — Это был вынужденный шаг. Сегодня я предлагаю вам другой вариант. С другим статусом и другой ответственностью для обеих сторон.

Я раскрыла папку.

Пробегая глазами по строчкам с кучей юридических терминов, я горько усмехнулась. Демид подстраховался со всех сторон. Никаких претензий на имущество, строжайший пункт о неразглашении, гигантские штрафные санкции за нарушение образа «счастливой жены» на публике. Взамен - сумма с шестью нулями по окончании года, закрывающая любые мои проблемы, полная защита от Вадима и оплата услуг лучших адвокатов для оформления моего реального развода.

- Вы покупаете меня с потрохами, Демид Тимурович, - произнесла я, не поднимая глаз от бумаг.

- Я покупаю безопасность своей дочери, Елена. А вы получаете броню, которую ни один Вадим в этой стране не сможет пробить. Подписывайте. Завтра утром мы едем в ЗАГС. Мои юристы договорились с нотариусом о предварительном заверении документов сегодня ночью. Регистрация пройдёт завтра через выездную службу. Когда речь идёт о достаточной сумме, ЗАГС вполне мобилен.

Я подписывалась отдать год своей жизни, но впервые за последние сутки чувствовала, что земля перестала уходить из-под ног.

Я поставила подпись. На этот раз не потому, что мне некуда идти. А потому, что маленькая девочка только что спросила, стану ли я ее мамой, и что-то внутри меня ответило раньше, чем я успела испугаться.

Утро оказалось нервным и сутеным. В десять часов, когда я, переодевшись в доставленный курьером элегантный кремовый брючный костюм, спустилась в гостиную, дом уже шумел от суеты.

Демид, застегивая запонки на белоснежной рубашке, отдавал отрывистые приказы начальнику охраны. Увидев меня на лестнице, он осекся. В его льдистых глазах, скользнувших по моей фигуре, на долю секунды вспыхнуло что-то первобытное, собственническое, но тут же скрылось за привычным равнодушием.

- Машина ждет, - бросил он, забирая со столика ключи. - Церемония займет десять минут. Затем у нас обед с инвесторами, где вы будете улыбаться и играть роль женщины, от которой я потерял голову.

Но выйти из дома мы не успели.

Тяжелые дубовые двери, ведущие в холл, внезапно распахнулись. На пороге, бесцеремонно оттеснив растерянного охранника, стояла эффектная, ухоженная блондинка в вызывающе красном пальто. Она вошла по-хозяйски - и в этом движении я неожиданно узнала кое-что знакомое. Так ходят люди, которые когда-то чувствовали себя здесь своими и до сих пор не могут принять, что это кончилось. Следом за ней в дом неуверенно шагнула полная, суетливая женщина с потертым портфелем в руках.

- Илона, - Воронов с неприязнью процедил имя бывшей жены.

- Здравствуй, дорогой, - сладко пропела блондинка, по-хозяйски проходя внутрь. - А мы тут с инспектором из опеки решили заглянуть без предупреждения. Поступил сигнал от доброжелателя, что в доме скрываются посторонние женщины с сомнительной репутацией, подвергающие опасности мою девочку.