— Сядь.

— Мне не нужно—

— Сядь, Ясна.

Она села. Не потому, что подчинилась, а потому, что ноги вдруг ощутимо ослабели, и спорить стоя оказалось глупо. Рагнар поставил лампу на стол, достал из ниши чистую ткань и присел перед ней на корточки.

— Лицо поверни.

Она повернула.

Только теперь почувствовала тонкую, жгучую боль у линии челюсти. Болт всё-таки задел — не вошёл, только чиркнул. На пальцах Рагнара остался красный след, когда он провёл костяшками по краю царапины.

— Ничего, — сказал он. — Только ссадина.

— Очень обнадёживает после того, как мне едва не прострелили шею.

Он не ответил. Но когда поднялся, Ясна увидела кровь на его рукаве.

— Подожди.

Он уже повернулся к двери, собираясь, видно, прислушаться, нет ли шагов снаружи. Но на её голос остановился.

— Что?

— У тебя рука.

— Пустяки.

— Покажи.

Тёмный взгляд встретился с её взглядом. В другой раз он, возможно, отмахнулся бы. В другой раз она, возможно, позволила бы ему отмахнуться. Но не сейчас. Не после того, как он вытянул её из-под болта и подставил под второй нож предплечье.

Он медленно стянул разрезанный рукав с руки.

Порез оказался длинным, но не глубоким. Кровь уже не текла сильно, только сочилась по краю. Если бы клинок прошёл на два пальца ближе, он бы вскрыл мышцу.

Ясна встала.

— Сядь на край стола.

— Это приказ?

— Это здравый смысл. Попробуй хоть раз не спорить с человеком, который держит тебя в живых с самого вечера.

Что-то тёмное, похожее на усталую усмешку, мелькнуло в его глазах. Он сел.

Ясна открыла сумку, достала чистую ленту, маленький флакон с крепким настоем и тонкую иглу. Пахнуло горечью трав и спиртовой свежестью — её собственным домом, работой, порядком. Тем, что ещё оставалось нормальным в этой ночи.

— Не дёргайся, — сказала она.

— Никогда.

Она промыла порез. Рагнар действительно не дёрнулся, хотя настой жёг беспощадно. Только пальцы его чуть сильнее сжали край стола.

— Нападавший целился не в тебя, — произнесла Ясна, пока бинтовала руку. — Первый болт шёл в меня. Ты это заметил?

— Да.

— Значит, кто-то знал, что сундук осматривать буду я.

— Или хотел убрать любого, кто найдёт открытый запас.

— Нет. — Она завязала узел и подняла на него глаза. — Болт стоял на моей высоте. Не на твоей.

Он промолчал.

Ясна отступила на шаг. Сердце уже не колотилось так дико, как в первые мгновения после выстрела. Вместо ужаса в ней поднималось другое — холодная злость, от которой мысли становились резче.

— Ты говорил, сюда знают путь не многие, — сказала она.

— Да.

— И что отрава хранилась под маршальской печатью.

— Да.

— Тогда у меня плохая новость: нас не просто ждали. Нас ждали именно здесь.

Рагнар посмотрел на дверь, на засов, на узкое окно над столом.

— Я уже это понял.

— Не до конца.

Он вновь перевёл взгляд на неё. Усталость вокруг глаз стала заметнее. Ночь выедала из него силы так же, как из любого другого, просто он лучше умел не показывать.

— Говори.

Ясна подошла к столу, положила ладонь на холодное дерево.

— Тот, кто ставил ловушку, знал не только про яды. Он знал, что после моей находки ты поведёшь меня именно к старым запасам. Лично. Не пошлёшь квартирмейстера, не велишь принести сундук вниз. Придёшь сам. Ночью. С одним светом. И позволишь мне первой склониться над крышкой.

Его лицо на секунду стало абсолютно неподвижным.

— Это можно было предугадать.

— Предугадать — да. А вот устроить вторую засаду на лестнице, ведущей в твою башню, уже нет. Для этого надо понимать, как ты двигаешься в опасности. Как думаешь. Куда отводишь тех, кого должен сохранить.

Он отвернулся к стене с оружием.

Там, в неровном свете лампы, его профиль казался высеченным ещё грубее обычного.

— Эту башню я использую редко.

— Но используешь.

— Да.

— Кто об этом знает?

Он ответил не сразу.

— Слишком близкие.

В комнате стало тихо. Только ламповый огонь потрескивал и ветер где-то выше водил по камню тонким зимним голосом.

Ясна подошла к окну. Под башней крепость лежала чёрной чашей — дворы, крыши, дозорные огни. Отсюда всё казалось почти мирным. Будто внизу не было трупов, отравленных кубков, ложных улик и людей, готовых до рассвета перерезать друг другу глотки ради удобной версии.

— Когда ты в первый раз понял, что тебя предали свои? — спросила она неожиданно даже для самой себя.

За спиной не ответили сразу.

Ясна обернулась.

Рагнар стоял у стола, положив ладони на его край, и смотрел не на неё — куда-то чуть ниже, будто видел совсем другую ночь, не эту.

— Мне было девятнадцать, — произнёс он наконец. — Зимний переход на северной кромке. Тогда отрядом командовал мой старший брат, не я.

Он замолчал. Ясна не торопила.

— Его звали Харр. Он был куда умнее меня и куда терпеливее. Отец уже готовил его к маршальскому знаку. — В голосе Рагнара не было ни жалобы, ни красивой скорби. Только голая память. — На третий день перехода у нас умерли двое дозорных. Без шума. Просто осели у костров, будто сердце сбилось. Потом слёг брат. Все решили — люди с приграничья отравили воду. Был один переводчик, полукровка, с человеческой матерью. Удобный виноватый. Его уже почти повесили.

Ясна слушала, не двигаясь.

— А потом отец нашёл пропажу в военном запасе. Такой же состав, как сегодня. Северная мазь для тихих ударов. Её вынес не человек. Её вынес мой родной дядя. Брат отца. — Рагнар поднял глаза. — Хотел сломать поход, опозорить Харра, посадить своего сына ближе к власти. Когда всё вскрылось, было поздно. Брат умер к утру.