Это требует травм: физических, эмоциональных. Чем более насильственной была смерть, тем больше вероятность, что вы что-то оставите после себя. Огнестрельные ранения, автомобильные аварии, ожоги. Самоубийства, разбитые сердца.

Я понятия не имею, почему, и не встречал никого, у кого был бы ответ. Но то, какого рода привидения вы встретите, это другое дело. Все зависит от воли. У призраков не хватает воли покинуть место, где они умерли. У странников её остается в избытке.

Когда умирающий уходит, вся сила воли иссякает. Душа продолжает жить, но после нее не остается ничего, кроме большой старой травмы. Все, что ты слышишь, это эхо.

Вот почему он пытал ее. Убийца Люси знал, что делал. Он хотел убедиться, что оставил именно это, не только для того, чтобы я увидел сообщение, но и чтобы я не смог задать ей никаких вопросов.

Но есть много мертвых людей, которых я могу расспросить.

Я завожу Кадиллак на парковку мотеля, рядом с потрепанным автобусом Фольксваген и Вольво середины 80-х, увешанным бандитскими ярлыками. Я с минуту роюсь в багажнике Кадиллака и достаю все, что мне может понадобиться, затем проверяю, не выцвели ли наложенные на него чары.

Когда я вхожу в комнату, я запираю дверь, отодвигаю всю мебель в комнате как можно ближе к краям. В центре комнаты я насыпаю круг из соли шириной около пяти футов, расставляю по сторонам света поминальные свечи из красного стекла. Внутрь насыпаю еще один кружок порошка, которым я пользовался в Техасе. Раздеваюсь до пояса и подкрашиваю свои татуировки черным фломастером. Раскладываю опасную бритву и старинную серебряную мыльницу для сбора крови. Делаю несколько растяжек. Я буду сидеть, скрестив ноги, внутри круга. Я пробуду там некоторое время, и мне не нужны судороги.

Кое-что из этого дерьма, просто напыщенность и торжественность. Кое-что из этого для меня в центре внимания. Кое-что основано на древних законах, которые были установлены еще до того, как люди научились говорить. Я понятия не имею, что есть что, так что стоит следовать правилам. Наконец, все готово.

Одним взмахом руки и шепотом произнеся заклинание, я зажигаю свечи, сдуваю с порога комнаты семечки подсолнуха и полоски наклеек с надписями на палиндромах. Защитные чары, которые я установил в комнате, улетучиваются, как песок.

Я чувствую, как призраки обращают на меня внимание. Они чувствуют мой запах. Те, кто еще не понял, что я здесь, узнают через минуту.

Я ненавижу эту часть. Когда Одиссей вызвал тень Тиресия, он пустил кровь барану и накормил его кровью мертвого пророка. Ты когда-нибудь пытался раздобыть козу после полуночи в Лос-Анджелесе? Конечно, может быть, в Голливуде, но я не в настроении рыться в рекламе на Крейгслист^[1].

Я открываю опасную бритву, прижимаю кончик лезвия к шраму на предплечье, делаю быстрый и глубокий надрез, мысленно приглашаю. Темно-красная кровь попадает в серебряную чашу, и комната озаряется рождественским светом. Осталось всего две секунды, чтобы встать. Звук, похожий на рев реактивного двигателя, который слышу только я.

Прохожие со всей округи врываются в комнату, глазеют на чашку, облизываются. Кипящая масса ножевых ранений, самоубийств, пулевых отверстий. Кажется, их сорок или пятьдесят. Трудно сказать, когда они все набились в комнату, перетекают друг в друга, сливаясь в одно размытое пятно конечностей и лиц.

Они кричат, чтобы почувствовать вкус крови, глотнуть жизни. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Хоть какое-то напоминание о том, каково это — дышать. На меня смотрят жалкие лица, как сироты из "Оливера Твиста".

Легко забыть, насколько они опасны. Видеть их, это одно, но это совсем другое. Я разрушил барьер между мирами. Будь у них хоть малейший шанс, они бы меня съели.

Им нужна не кровь, а жизнь в ней. Они высосут её досуха, если я им позволю. Серебряное блюдо привлекает их внимание. Если бы они заметили, что это моя кровь, они набросились бы на меня, как толпа прихожан в воскресенье на фуршете в родном городе.

Татуировки помогают отвлечь их внимание, и они не смогут пересечь круг из соли и кладбищенской земли, который я насыпал на ковер, если я им не позволю, но это не значит, что некоторые из них не попытаются.

— Вот в чем дело — говорю я. Ты хочешь попробовать, а я хочу получить ответы.

Шум усиливается. Слишком много голосов, слишком много звуков. Все они выкрикивают какую-то чушь, как зрители игрового шоу, надеясь, что у них есть то, что я ищу, и отвечая на вопросы, которые мне не задавали.

Я начинаю с отбраковки стада. Я складываю ладони перед собой, как будто молюсь, сосредотачиваю свою волю, чтобы избавиться от мертвых. Сначала давайте посмотрим, кто побывал в Венеции за последний месяц. Толпа расступается передо мной, как плоть под скальпелем, когда я разнимаю руки. Все еще слишком много. Я раскладываю и тасую мертвых, как колоды карт.

Я сосредотачиваюсь на каналах, на дне её смерти, на неделе до, на неделе после. Две недели, два месяца. Давно ушедшие, недавно умершие. С каждым новым просмотром все становится лучше для тех, кто достаточно хорошо осведомлен о внешнем мире, чтобы действительно смотреть его.

Я один из немногих живых, кого видят практически все умершие. Хорошо это или плохо, но я достаточно часто давал им о себе знать, чтобы это прижилось. Большинство из них даже не подозревают, что есть и другая сторона. Я еще больше разделяю группу, чтобы соответствовать своим потребностям, оттесняя одних и отталкивая других. Им это не нравится, но пошли они к черту.

Каждый раз, когда я задаю свои вопросы. Что они видели? Кто там был? Опишите место, людей. Я разбрызгиваю несколько капель крови по толпе в качестве оплаты, независимо от того, понравятся мне ответы или нет. Я не.

Прошло пять часов, парад мертвецов превратился в неразличимое пятно, и я понял, что попал в цель. Почти ребенок. Середина 1920-х, наверное. Зачесанные назад волосы, элегантный костюм с галстуком, соломенная шляпа-канотье на голове. По крайней мере, половина одного из них. Остальная часть, похоже, прошла через большую часть черепа. У него отсутствует левая сторона лица. Выстрел, удар кувалдой, кто знает. Он, вероятно, не помнит себя.

— Мужчина — шепчет он — Одетый в лохмотья. Он был там в ту ночь. Я видел, как он вломился в окно. Я слышал крики.

Я уже слышал дюжину историй, большинство из которых — смутные намеки на события, которые произошли слишком поздно, слишком рано или вообще не произошли. Мертвые лгут нечасто, но память у них никудышная. Пока никто из них ничего не знал об окне.

Какого он был роста?

Он оглядывает меня с головы до ног. Высокий, но не слишком. Худее тебя. Он оглядывает комнату. Указывает на призрака возле ванной — Его роста. Из того, что я помню о сером пятне, которое я наблюдал за убийством Люси, я бы сказал, что это два на два.

— Ты видел, как это произошло?

Он качает головой.

— Только конец. Он что-то написал на стене. Он использовал её тело как кисть. Ты Эрик?

Бинго.

Я вытягиваю из него описание, которое сужает круг подозреваемых до пятидесяти тысяч мужчин среднего телосложения, черноволосых. Может быть, латиноамериканцев, может быть, гавайцев. Одежда бездомного может помочь, а может и не помочь, но я не собираюсь делать ставку на это. У него с собой ничего не было. Ни рюкзака, ни тележки для покупок, ни чемодана. Ничего.

— В нем было что-то, что напугало меня — говорит призрак — Он светился белым огнем. Он казался мертвым, но это было не так. И у него были черные глаза. Я никогда такого раньше не видел.

— Синяки под глазами? Как будто его ударили?

— Нет. Как будто у него не было глаз. Черные впадины. Больше ничего.

Я могу назвать дюжину разных существ, которые выглядят как мужчины, но у которых нет глаз. Но большинство из них не городские. И что это за белый огонь?

— Как давно вы здесь живете?

Он пожимает плечами. Достаточно долго.