Воздух на нашей высоте стал плотным и вибрирующим. Каждое столкновение этих тварей порождало ударную волну, которая подбрасывала наших грифонов, словно бумажные самолетики. Птицы в панике клекотали, пытаясь уйти в сторону, но я держал своего зверя мертвой хваткой.

Я смотрел вниз и чувствовал, как по спине стекал холодный пот. Понимание собственной ничтожности накрыло меня с головой. Если любая из этих тварей хотя бы случайно направит свой магический залп в небо… Нас просто сотрет из реальности. Мы не успеем даже осознать, что произошло. Никакая тактика, никакие знания из прошлой жизни не спасут против существа, которое способно ворочать океанскими течениями, как домашним одеялом.

Это был бой богов, до которых нам не было дела, и которым не было дела до нас. Но само присутствие рядом с такой мощью выжигало остатки гордости. Я решил, что стал сильнее? Я — тот, кто что-то там планирует? Смешно. Я — вошь на спине измотанной птицы, летящая над бездной, где смерть измеряется килотоннами. Кракен и Левиафан продолжали рвать друг друга, уходя всё глубже, оставляя на поверхности кровавую пену и затихающие водовороты, а мы продолжали свой путь, стараясь даже не дышать лишний раз.

Когда рев битвы окончательно стих за горизонтом, а море снова стало обманчиво спокойным, Фарид прервал тяжелое молчание. Его грифон шел ровно, но я видел, как подрагивали плечи археолога, даже его научная отстраненность дала трещину.

— «Впечатляет, правда?» — его мысль была сухой, будто он зачитывал доклад в пустой аудитории. — «Ты сейчас думаешь, что увидел вершину пищевой цепочки этого мира. Что ничего страшнее Кракена, сжигающего воду, существовать не может».

— «Я думаю о том, что мы — десерт, который просто пролетел мимо», — огрызнулся я. — «К чему ты клонишь, Фарид? Хочешь сказать, что это были всего лишь мальки?»

— «Именно», — Фарид тяжело вздохнул, и я почувствовал через печать искреннюю, почти благоговейную жуть. — «Средиземное море — это лужа, Артур. Замкнутый водоем с ограниченными ресурсами. Здесь твари ограничены в росте объемом бассейна. Те Левиафаны, которых мы видели… в моей прошлой жизни они бы считались монстрами из легенд, но в нынешней иерархии они — карлики».

Я посмотрел на него, пытаясь понять, не шутил ли он. Но Фарид был серьезен как никогда.

— «В настоящих океанах — в Атлантике, в Тихом — там совсем другие масштабы. Там обитают существа, чьи спины никогда не видели солнечного света, потому что они никогда не поднимаются к поверхности. Есть легенды об Островных Кракентах, на панцирях которых за столетия выросли настоящие леса и даже подобия городов, населенные паразитами-изгоями. Те монстры могут проглотить этого сегодняшнего Левиафана, даже не заметив его вкуса. Прошлое не просто изменило планету, оно сняло все ограничения на рост биологической массы. Если есть энергия — плоть будет расти бесконечно».

Я представил себе нечто, на фоне чего сегодняшний пятидесятиметровый змей выглядел бы дождевым червем. Мысль была настолько масштабной, что мозг просто отказывался её обрабатывать.

— «Зачем ты мне это рассказываешь?» — передал я, стараясь унять дрожь в руках. — «Чтобы я окончательно понял, что наши шансы на Мадагаскаре стремятся к нулю?»

— «Чтобы ты понимал: мы не на прогулке. Мир, который ты знал, стерт. Ты больше не венец творения. Ты — статистическая погрешность, которая случайно научилась летать. И если мы хотим добраться до цели, нам нужно перестать мерить этот мир человеческими мерками. Здесь нет „слишком большого“. Здесь есть только „недостаточно быстрое“ или „недостаточно сильное“».

Я промолчал. Мы летели дальше на юг. Впереди уже начала проступать желтоватая дымка — дыхание Африки. Другой континент, другие правила. Но слова Фарида о «карликах» Средиземноморья застряли в голове, как заноза. Если это были карлики, то с какими титанами нам еще предстоит встретиться?

Береговая линия Африки возникла на горизонте не как спасительная земля, а как стена из раскаленного марева и желтой пыли. Мы пересекли границу между морем и сушей, и воздух мгновенно изменился. Он стал сухим, колючим, пропитанным запахом пережаренного камня и древней иссушенной смерти.

Грифоны были на грани. Полет над Средиземным морем, постоянные перепады высоты из-за воздушных аномалий и битва титанов внизу выжали из них всё. Мой зверь летел уже не за счет мышц, а на голом упрямстве и той ментальной узде, которую я затянул на его мозгах до кровавых мозолей. Его крылья работали рвано, сбиваясь с ритма, а каждый взмах сопровождался сухим свистящим хрипом, от которого вибрировало всё мое тело.

Мы рухнули — по-другому это приземление не назовешь — на плато, возвышающееся над берегом. Грифоны едва успели коснуться когтями растрескавшейся земли, как их ноги подогнулись. Птицы повалились на бок, подняв облако рыжей пыли. Из их приоткрытых клювов текла густая сероватая пена, а глаза подернулись мутной пленкой истощения.

— «Я… пуст», — мысль Фарида была едва различимой, словно далекое эхо в пустом колодце. — «Мана выгорела. Я чувствую свои магические каналы так, будто их протравили кислотой. Печати контроля держатся на честном слове».

Археолог сполз со своей птицы и прислонился спиной к горячему валуну. Его массивное тело подрагивало от усталости. Я был не в лучшем состоянии. Ресурсный голод, который до этого лишь тихонько скребся в затылке, теперь вгрызался в мой мозг раскаленными щипцами. Желудок сводило судорогой, но это была не потребность в еде — это была потребность в энергии, в той самой «подпитке», от которой зависела наша жизнь в этих телах.

Я дрожащими пальцами достал из сумки кристаллы — те самые, желтые, взятые из гнезда. В тусклом свете африканского солнца они выглядели, словно янтарные сгустки в запекшей крови. Я знал, что это такое. Это не просто батарейка, это концентрат хаоса. В нормальном состоянии я бы трижды подумал, прежде чем поглощать такую дозу, но сейчас выбора не было. Моя регенерация работала на пределе, кости ныли после перелетов, а сознание начало плыть.

— «Тебе нужно заправиться, Артур», — тихо передал Фарид, не открывая глаз. — «Если мы сейчас не восстановим энергетический фон, мы не взлетим. И даже если взлетим — не удержим птиц. Заправляйся. Я прикрою, насколько хватит сил».

Я смотрел на кристалл и чувствовал настоящий первобытный страх. Я боялся не боли — к ней я уже привык. Я боялся того прилива мощи, который придет вместе с энергией. В моем нынешнем измотанном состоянии, когда психологический барьер истончился до предела, я мог просто не справиться с потоком. Энергия кристалла — это не чистый ток, это чужая воля, чужие эмоции, упакованные в магическую решетку. Поглотить её — значит впустить в себя частицу того безумия, которое породило этот мир. Но если я этого не сделаю, я просто превращусь в овощ в теле гориллы, и тогда первый же изгой с копьем закончит мой путь.

Стиснув зубы, я сформировал нужную печать и сжал кристалл в кулаке, чувствуя, как острые грани впились в ладонь.

Процесс «заправки» начался с ослепляющей вспышки боли в руке, которая мгновенно перекинулась на всё тело. Энергия хлынула в мои каналы, как раскаленное олово. Я почувствовал, как мышцы непроизвольно напряглись, кости завибрировали, а перед глазами развернулась кроваво-красная пелена. Из моей глотки вырвался хриплый утробный рык, который я даже не пытался сдержать.

Но настоящая катастрофа началась не во мне.

Мой грифон — тот самый, более старый и опытный, на котором я пролетел сотни миль — внезапно вскинул голову. Через нашу ментальную связь, которая в момент поглощения кристалла стала в десять раз шире, в него хлынул избыток моей энергии. Это был не мягкий поток, а ядовитый выброс.

Глаза птицы, обычно тускло-янтарные, на мгновение закатились, а затем налились густой маслянистой тьмой. Я увидел, как перья на его загривке начали меняться — они чернели, удлинялись и становились жесткими, словно обломки обсидиана. Птица издала звук, который не имела права издавать ни одна живая тварь — это был утробный демонический смех, перемежающийся с клекотом.