— «Хорошо», — мысленно сказал я, делая вдох. — «Пока идём вместе. Но запомни: один раз обманешь, и станешь для меня таким же как Ибрагим. То есть, врагом навсегда».

Фарид молча кивнул в ответ. Я же задумчиво перевёл взгляд с его грустных глаз на ладони — широкие, потрескавшиеся, с въевшейся в кожу пылью. Археолог, значит. Всё копает и ищет истину… Однако. Вот только если уж мы временно в одной лодке, то грех не проверить, что за туз у него в рукаве.

— «Ты говоришь — ищешь ответы. У меня, как назло, тоже есть один незакрытый вопрос. Где конкретно шастает Архитектор? Как я уже сказал, от меня к нему ведет лишь тонкая связь. Но она… слишком расплывчата. И как тогда мы сможем его найти? Будем переть напролом, пока не сдохнем?».

Фарид поднял бровь.

— «На этот вопрос у меня есть ответ. Мы просто сузим конус поиска», — он присел на корточки, достал из мешка плоскую каменную дощечку и испачканный землёй мелок. — «Я нарисую печать, которая усилит твою нить. По сути, мы напитаем подготовленный контур твоей силой. Так эффект будет сильнее».

— «Ты серьёзно собираешься чертить печать прямо здесь?» — я ткнул ногой в землю. — «И чем её питать, если у меня кристалл… ну, скажем прямо, так себе. Или все будет держаться на тебе?»

— «Питать будем тобой», — он перевел взор на меня и улыбнулся уголком рта. — «И моей силой тоже. Моя магия Земли и Воздуха хорошо держит большие рисунки. Тебе останется только встать в центр и не дёргаться. А чтобы не сорвался контур — нужно топливо. С этим как раз я тебе помогу».

Он подцепил ногтем шнурок под рубахой, оттуда вывалился матерчатый мешочек, и на ладонь Фарида посыпались кристаллы — десятка два, разных оттенков: от болотно-зелёного до густо-жёлтого. Он протянул их мне. Я же, словно голодающий с Поволжья, непроизвольно сглотнул.

— «Дар доброй воли», — сказал он просто. — «Все — с поля боя. Из тел тех, кто уже не встанет. Грязная работа, знаю. Зато невидимкой быть очень удобно в такие моменты».

Он хмыкнул так, будто это был личный профессиональный секрет, и я на мгновение увидел знакомую дрожь воздуха над его плечом — ту самую пленку, которая скрывала нас во время прорыва: лёгкий перегиб мира, едва заметный перелив цвета. И правда, он уже доказал делом, вытаскивая меня из мясорубки, пока вокруг гремели печати и летела крошка камня, что опыта ему не занимать.

Я провёл ладонью над россыпью кристаллов. Горло само сглотнуло. Не от жадности — от воспоминаний. Слишком хорошо помнил и «варварский» метод, и тошноту, и тот сладковатый привкус силы на языке. Самый быстрый способ — проглотить. Самый примитивный — тоже. Даст всего половину цвета, зато быстро. И времени у нас не было — совсем.

— «Фу, гадость», — честно буркнул я, когда первый зелёный щёлкнул о зубы, и по гортани вниз пролилось холодное стекло. — «Ладно, давай сюда остальные. Время не ждёт».

Мы устроились у валуна. Я глотал по одному — зелёные, потом желтоватые, выдерживая паузы ровно настолько, чтобы не вывернуло. Между шестым и седьмым меня повело — волна тепла прокатилась по позвоночнику, пальцы свело судорогой, кости отозвались тягучим зудом, будто с них стряхивали пыль столетий. На восьмом я согнулся пополам, на девятом в висках застучало, как кувалдой по рельсу, на десятом дыхание превратилось в рык, но регенерация нейтрализовала тошноту, и я упрямо продолжил. (Да, знаю, что с печатью вышло бы чище и на девяносто процентов, но где вы видели, чтобы у изгоя был люкс-рацион? Сегодня — не тот день).

Пока я «обедал», Фарид работал. Он начертил круг диаметром с небольшую поляну — метров десять, не меньше. Для ровности натянул тонкую верёвку, поставил по периметру отметки, потом начал выводить внутри «начинку» — волны, зигзаги, арки и символы, часть я узнал (узор стабилизации, узел заземления, «клапаны» на отвод избытка), часть видел впервые. Это была именно магия — язык печатей, где Мир подчинялся грамматике линий, а кристалл в груди — чернильница с силой. Без поэзии, сплошная синтаксическая строгость. Мне это нравилось: в отличие от волшебства, где мысль действовала как рука, без инструментов, магия требовала букв, порядка, последовательности. Ошибёшься в ударении — взорвёшься. Проверено.

— «И что за странная активация?», — не выдержал я, когда он, закончив, стал добавлять вторую «тень» поверх некоторых символов, как будто дублировал штрихи, утолщая их. — «Почему не обычный ключ-пуск? Почему ты носишься с этим „напитать контур силой“?»

— «Ключ я поставлю», — кивнул он на крошечный треугольник у южной метки. — «Но смотри: контур — как высохшая трава. Ты можешь чиркнуть искрой, и он вспыхнет за секунду. Или можешь заранее напитать его силой. А когда щёлкнет ключ, он не „зажжётся“, а загудит, как струна, долго и глубоко. Мы не открываем дверь — мы усиливаем твою собственную нить. Печать — резонатор. А резонировать она будет на твоей частоте. На частоте твоей… метки».

Слово отозвалось в груди, будто кто-то тронул изнутри тончайшую струну. Метка. Якорь души. То, что укажет путь к одному конкретному безумцу в мире, где даже север с югом договориться не могут. К чёрту драму — работает и ладно.

Я запихнул в себя очередной кристалл, выдохнул и поднялся. В голове зашумело, как во время взлета самолета — то ли от перегрузки, то ли от того, что сила внутри немного поменяла оттенок. Мир на мгновение стал чётче, линии на печати резче, воздух гуще. Фарид посмотрел оценивающе:

— «Готов? В центр».

Я шагнул внутрь круга. Под ногами мягко шаркнула земля. В центре — маленький камень-«король», на него и встал, широко по-горилльи балансируя плечами. Фарид зашёл за край, положил ладони на северный и южный «зубцы», и я почувствовал, как печать ожила. Не вспыхнула, а именно ожила, будто у неё завелось сердце, и оно забилось в одну ноту с моей грудью.

— «Дыши ровно», — глухо сказал он. — «На один мой вдох — два твоих. На выдохе — отпускай. На вдохе — держи».

Он щёлкнул ключом.

Меня подхватило.

Сначала — тихий толчок, как если бы кто-то снизу оттолкнул меня пальцем. Потом — второй. Потом всё разом рассыпалось: я стоял, но в то же время уже не стоял, я здесь, но меня уже тянуло вверх и вверх — это больше не направление, а состояние. Тело осталось в круге, а сознание — нет. Я даже успел отметить, что «вылет» не похож на сон или на чужую иллюзию: нет липкости, нет вязкой ваты. Это — чистый, холодный, почти радостный взлёт.

Я вырвался из себя и полетел. Через кроны, между рыхлых облаков — выше и выше. Зелёно-серая поверхность снизу свернулась в складку, распрямилась в карту. Ощущение было настолько восхитительным, что я расхохотался — во весь голос, хотя голоса у меня уже не было. Ещё миг, и я смотрел на мир глазами низкоорбитального спутника. Контуры материков лежали как на ладони. И в глубине привычных человеческих знаний отозвалось старое доброе: «Европа — вот она». Полоса Атлантики, дуга Средиземного, тёмное зеркало Альп. Я завис примерно над центром — если кому-то очень надо, ткнул бы пальцем и сказал: «Бывшая Франция, центральная часть». Смешно, конечно, говорить «бывшая», если подо мной все та же самая планета, что и раньше, которую слегка перелепили в другую, но очертания — как в школьном атласе остались практически прежними. Спасибо, память.

И тут я ее увидел: тончайшая красная нить, вырастающая из меня, точнее, из того места, где я есть, и тянущаяся вниз. Сначала бледная, как капилляр под кожей мира. Потом ярче. Я протянул «руку», и будто сам стал нитью, налился цветом. Она оторвала меня от Европы и повела на юго-восток. Аравийский рог проскочил, как собачий клык на щеке планеты. Африка развернулась гигантским тёмным парусом. И нитка, уже горящая, как свежая рана, тянула меня вдоль восточного побережья… ниже… ещё ниже… пока с правой стороны, как выскочившая из тумана мелочь, не выплыл остров. Не мелочь, конечно — гигант, но рядом с континентом любой остров — ребёнок. Мадагаскар. Красная нить ткнулась в него, в его северную часть, и вспыхнула так, что на миг цвет вышел за края.