— Я… вот… держи, — хрипло выдавил он, но даже не шевельнулся, продолжая сканировать взглядом каждый сантиметр моей кожи, до которого мог дотянуться.

Я буквально ощущала физическое давление этого взгляда. В голове набатом забилась мысль: «Он меня хочет. Прямо сейчас. В этом дурацком полотенце». Моя уверенность в себе, обычно непоколебимая, дала гигантскую трещину. Я вдруг остро осознала свои размеры, изгибы, мягкость кожи — и то, как всё это контрастирует с его жёсткой, мускулистой фигурой.

— Спасибо, — пискнула я, резко выхватывая одежду из его рук.

Захлопнув дверь, я прижалась к ней спиной и сползла на кафельный пол. Сердце колотилось где-то в горле. В руках я сжимала его толстовку — она пахла Глебом, тем самым терпким мускусом, от которого кружилась голова.

«Так, Соколова, спокойно. Дыши. Тебе показалось, — уговаривала я себя, кусая губы. — Ты просто переутомилась. У него просто... зрачки расширились от плохого освещения в коридоре. Майор полиции не может возбудиться при виде подозреваемой, которая весит больше, чем его табельное оружие вместе с сейфом».

Но память упрямо возвращала меня к тому «тёмному пламени». Я знала, как смотрят мужчины, когда им просто неловко. Я знала, как они смотрят, когда оценивают. Но Громов смотрел так, будто собирался не просто допрашивать меня, а... присвоить. Целиком. Со всеми моими лишними калориями, швабрами и вредным характером.

Я быстро приняла душ, вытерлась полотенцем и дрожащими руками натянула толстовку. Она оказалась мне почти до колен, превратившись в уютное трикотажное платье. Следом пошли новые спортивные штаны, которые пришлось подворачивать раза четыре. Вид был комичный, но мне было не до смеха.

Я долго стояла перед зеркалом, прижимая ладони к пылающим щекам.

«Показалось или нет?» — этот вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка. Если не показалось, то правила игры только что изменились без всякого предупреждения. Одно дело — дразнить сурового следователя острым языком, и совсем другое — осознавать, что этот следователь едва сдерживается, чтобы не перейти к тактильному контакту.

— Соберись, бестия, — прошептала я, поправляя рыжие кудри. — В конце концов, ты всегда мечтала о мужчине, который не побоится твоих аппетитов. Кажется, ты его нашла. Или он нашёл тебя. И теперь главное — не уронить его снова в какой-нибудь пунш. Хотя… в этой квартире пунша вроде нет. Зато есть Громов, и это пугает гораздо сильнее любого тюремного срока.

Я глубоко вдохнула, взялась за ручку двери и заставила себя выйти в коридор. Шоу должно продолжаться, даже если у меня подгибаются колени.

Глава 7. Следствие в тупике

Я замерла перед дверью ванной, прижав ладони к пылающим щекам. В голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Соколова, ты взрослая женщина, мать и профессиональный бухгалтер, веди себя прилично». Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях, и решительно взялась за ручку. Я искренне надеялась, что Глеб уже ушёл на кухню греть чай, изучать сводки или совершать какие-нибудь другие важные мужские дела, но реальность врезалась в меня на полном ходу, едва я переступила порог.

Громов не сдвинулся ни на миллиметр. Он замер у стены, уперевшись в неё ладонью прямо над моей головой. Это движение было настолько быстрым и властным, что я мгновенно лишилась всякого пространства для манёвра.

Глеб навис надо мной, загораживая скудный свет коридора своим массивным силуэтом. Я оказалась в ловушке между холодной дверью и его обжигающе мощным телом. От него исходил такой жар, что воздух вокруг нас, казалось, начал плавиться и густеть. Серая толстовка, которая на нём сидела бы в облипку, на мне висела уютным коротким платьем. Широкий ворот сполз на одно плечо, открывая вид на ключицы и заставляя мягкую ткань дразняще облегать каждый изгиб моего тела, который я так старательно прятала от мира все эти годы.

— Теперь моя очередь принимать душ, Соколова, — его голос стал низким, жадным шёпотом, от которого у меня внутри всё перевернулось. — Очень-очень холодный душ. Потому что ты в моих шмотках выглядишь слишком… невыносимо.

Я судорожно втянула воздух, мгновенно дурея от зашкаливающего уровня тестостерона, заполнившего тесное пространство между нами. Намёк был прозрачнее некуда, и отрицать очевидное было бы верхом лицемерия. Я видела, как ходят желваки на его чисто выбритых скулах, как потемнели его глаза, превратившись в два глубоких грозовых омута, в которых тонуло всё моё благоразумие.

Мы ещё несколько бесконечных секунд отчаянно сопротивлялись этому безумному влечению, пытаясь удержаться на самом краю пропасти. Здравый смысл испуганно шептал что-то о кодексе чести и незавершённом деле, но он капитулировал первым, стоило Глебу сократить расстояние ещё на пару сантиметров.

Громов подался вперёд, и наши губы наконец встретились. Это не был нежный, робкий поцелуй влюблённых подростков. Это был настоящий взрыв сверхновой. Жадно, страстно, с терпким привкусом запретного плода и девятнадцатилетнего ожидания, которое всё это время копилось где-то на задворках сознания.

Его ладонь переместилась мне на затылок, пальцы собственнически запутались в моих рыжих кудрях, удерживая меня так, будто я была его единственным спасением. Я ответила с той же яростью, вплетаясь пальцами в его измятую рубашку, чувствуя под тонкой тканью перекаты его мышц.

Одним резким, но удивительно бережным движением Глеб подхватил меня на руки. В этот раз я не была «мешком картошки» или случайным грузом — я была его женщиной, и он нёс меня так, словно я весила не больше пушинки. Громов донёс меня до кровати и опустил на мягкое покрывало, тут же нависая сверху и не давая мне ни единого шанса опомниться или передумать.

Я сама, поддавшись какому-то древнему инстинкту, потянула край толстовки вверх, избавляясь от лишней ткани, мешавшей мне чувствовать тепло его кожи. Глеб рывком сбросил рубашку, и моему взору предстало то самое «двустворчатое великолепие», о котором я шутила в мыслях, но к реальности которого оказалась совершенно не готова. Бугры мышц, стальной пресс, по которому хотелось провести ладонью, и татуировка на плече — всё это казалось клеймом силы и мужественности.

Он припал губами к моей шее, заставляя меня выгнуться навстречу. Его поцелуи спускались ниже, к моим округлостям, которые всегда были моим главным комплексом, но под его горячими ладонями они вдруг стали моим самым ценным сокровищем. У меня кружилась голова, пульс зашкаливал, отдаваясь в ушах ритмичным гулом, а внизу живота разгорался настоящий пожар, грозящий испепелить остатки воли. Глеб был похож на дикого тигра, который наконец настиг свою добычу — не для того, чтобы уничтожить, а чтобы заставить принадлежать только ему, без остатка.

— Ты сводишь меня с ума, Яся, — прорычал он мне в самые губы, обжигая дыханием. — Если это сон, я согласен на всё, лишь бы не просыпаться.

Мне ничего не оставалось, как окончательно сдаться под этим сокрушительным напором. Каждое его прикосновение, каждый хриплый выдох вымывали из моей головы мысли о предателе Паше, о коварной Анжеле и о дурацких видео. В ту минуту существовал только этот момент, этот мужчина и невероятное, ослепляющее наслаждение, которое возносило меня куда-то выше облаков. Я забыла о земном притяжении, о своих страхах и о том, что я «не формат». В ту ночь в квартире майора Громова следствие окончательно зашло в тупик, уступив место первобытной стихии, против которой не существовало никаких законов и кодексов.

Глава 8. Горький привкус вишнёвого сиропа

Глеб, насвистывая какой-то фривольный мотивчик, оставил на моих губах финальный, невыносимо нежный поцелуй. Он выглядел таким расслабленным, таким... настоящим. Когда дверь ванной за ним скрылась, я осталась лежать на огромной кровати, утопая в подушках и чувствуя себя самой счастливой женщиной в мире. Ноги сами собой болтались в воздухе, а на губах блуждала глупая, почти девчоночья улыбка.