Я судорожно втянула воздух в пылающие лёгкие. Как бы Глеб меня ни ненавидел, первым делом он хотел меня защитить! Громов скривился так, будто у него выдирали зуб:

— Но потом... Мне самому чертовски стыдно! Во мне проснулся тот обиженный мальчишка. Я решил воспользоваться шансом. Решил «подшутить» над той, что некогда меня опозорила. Устроить тебе проверку на прочность, заставить тебя немного понервничать.

Он горько усмехнулся и качнул головой.

— Признаюсь, мой план был жестоким и циничным: поиграть в кошки-мышки, довести тебя до признания в грехах девятнадцатилетней давности и красиво уйти, оставив тебя в дураках. Но во время этой «шутки» всё пошло не так. Я вдруг понял, что чувства никуда не делись. Они будто застыли под коркой льда. Но когда я был с тобой, этот лёд начал стремительно таять, и я… Будто снова стал живым. В тот момент осознал, отчего все мои романы были короткими и пресными — я подсознательно искал в каждой женщине твой смех, твои рыжие волосы и твою непокорность. Годами внушал себе, что ненавижу тебя, но за этой ненавистью все эти годы пряталась искренняя, болезненная безответная любовь. Во время нашего «расследования» это вскрылось как нарыв, и я больше не смог игнорировать свои чувства.

Я слушала его, и гнев внутри меня медленно превращался в странную, щемящую пустоту.

— Ты играл живым человеком, Глеб, — тихо сказала я.

— Знаю, — он не отвёл взгляду. — Я повёл себя как придурок. Понимал, что ты можешь никогда меня не простить за эту ложь, за этот страх, через который я тебя провёл. Но я признаюсь тебе сейчас во всём, потому что скрывать это больше нет сил. Ты имеешь полное право дать мне пощёчину. Встать и уйти. Имеешь право снова окунуть меня в пунш — в этот раз я заслужил. Но я не мог позволить тебе думать, что та ночь в моей квартире была частью сценария. Месть закончилась в ту секунду, когда я открыл тебе дверь ванной. Дальше был только я. Настоящий.

В ресторане повисла тишина. Официант, собиравшийся подойти к столу, тактично скрылся за колонной. Я смотрела на этого сильного мужчину, майора полиции, который сейчас выглядел более уязвимым, чем тот школьный «задохлик». Сказка оказалась сложнее, чем я думала. В ней не было однозначных злодеев, только двое взрослых людей, запутавшихся в старых обидах и новых чувствах.

— Пунша здесь нет, Громов, — наконец произнесла я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Но у тебя есть пять минут, чтобы убедить меня не списывать тебя в безвозвратные убытки. Рекомендую начать с подарка, а то бывший куда ты подевал мою любимую швабру.

Глеб впервые за вечер улыбнулся — тепло и с явным облегчением.

Глава 13. Территория майора

С того памятного ужина в итальянском ресторане моя жизнь превратилась в какой-то высокобюджетный сериал про работу спецслужб, где я была главным охраняемым объектом. Казалось, что майор Громов теперь везде. Он заполнил собой всё пространство, не оставив ни единой щёлочки для сомнений или отступления. Если раньше я жаловалась на одиночество, то теперь мне хотелось забаррикадироваться в ванной просто ради пяти минут тишины.

Утро начиналось не с будильника, а с сообщения: «Выходи, я внизу». Глеб подвозил меня на работу каждый день. Причём делал это с таким видом, будто сопровождает инкассаторский фургон с золотым запасом страны. Он припарковал свой внушительный внедорожник прямо у главного входа в клинику, демонстративно обходил машину, чтобы открыть мне дверь, и провожал долгим, собственническим взглядом до самого лифта. Коллеги, прилипшие к окнам, только что ставки не делали на то, когда я сдамся окончательно.

В обед, как только я доставала свой диетический салат, дверь бухгалтерии распахивалась, и входил Глеб. Без формы, в отлично сидящем джемпере, но с тем самым выражением лица, которое заставляет преступников колоться без допроса. Он забирал контейнер и ставил передо мной мою любимую пасту «Карбонара» — горячую, пахнущую базиликом и пармезаном.

— Ешь, Соколова, — распоряжался Глеб, отодвигая в сторону мои годовые отчёты. — Ты сегодня слишком бледная для салата.

А вечером снова ждал меня у входа. С цветами. Причём букеты были такими огромными, что за ними не было видно моего «задохлика» из прошлого. Глеб действовал по всем фронтам, и его тактика «бомбардировок» вниманием постепенно давала свои плоды.

Хуже всего было то, что он начал вербовать моих друзей. За считанные дни он познакомился с Полей и умудрился втереться в доверие к моей лучшей подруге так виртуозно, что она теперь смотрела на него с обожанием преданного фаната. Поля, которая всегда была скептиком, теперь щебетала только о том, какой Громов «настоящий мужчина» и «крепкая стена».

Глеб даже умудрился созвониться с её мужем, который как раз должен был вернуться из рейса, и договорился о совместной поездке на дачу на майские праздники. Мужчины нашли общий язык на почве рыбалки и каких-то там технических характеристик лодочных моторов, и я поняла: мой тыл сдан без боя.

В самой клинике Громов стал кем-то вроде национального героя. Он очаровал всех — начиная от молоденьких медсестёр в регистратуре, которые теперь при его появлении начинали судорожно поправлять халатики, и заканчивая нашим суровым главврачом.

Главврач, старый циник и мизантроп, теперь подолгу застревал с Глебом в курилке, обсуждая «криминогенную обстановку в районе» и одобрительно хлопая майора по плечу. Казалось, если я завтра решу уволиться, меня не отпустят просто потому, что вместе со мной исчезнет их любимый майор.

Но самым эпичным стало окончательное изгнание Павла. Громов патрулировал мою территорию как тигр, охраняющий свои владения. Однажды я стала свидетельницей их «случайной» встречи у лифта. Глеб не кричал, не махал руками и даже не угрожал лифчиком. Он просто подошёл к Паше вплотную, положил тяжёлую ладонь ему на плечо и что-то тихо, очень тихо сказал на ухо. Пашу буквально затрясло. У него начался такой нервный тик, что глаз дёргался в ритме азбуки Морзе.

На следующий день Паша принёс заявление на увольнение по собственному желанию. Он забирал свои вещи из кабинета так быстро, будто за ним гналась свора голодных псов. Больше он не обрывал клумбы и не носил мне кладбищенские лилии. Паша исчез с моего горизонта, осознав, что на этой территории теперь заправляет хищник другого порядка.

Глеб действовал уверенно и методично. Он не просил прощения по десять раз на дню, он просто доказывал, что теперь он — часть моей реальности, нравится мне это или нет.

Вечером, когда он в очередной раз провожал меня до двери, я остановилась и внимательно посмотрела на него.

— Громов, ты хоть понимаешь, что ты похож на абьюзера? Ты захватил мою работу, моих друзей, мой обеденный перерыв и, кажется, даже планы на майские праздники.

Глеб усмехнулся, прижимая меня спиной к двери — точь-в-точь как в тот вечер, когда всё началось. От него пахло свежим ветром, хорошим парфюмом и той самой надёжностью, от которой у меня слабели колени.

— Я не абьюзер, Яся, — прошептал он, убирая рыжую прядь с моего лица. — Яся, я просто возвращаю своё. То, что потерял девятнадцать лет назад по собственной глупости. И в этот раз не намерен оставлять ни единого шанса случаю. Или какому-то любителю борща и халявы.

Я посмотрела в его серые глаза и поняла: сопротивление бесполезно. Аудит сердца был завершён, и все активы теперь принадлежали этому невыносимому, властному и такому родному майору. Сказка продолжалась, но теперь в ней не было места для шуток — только для этой новой, пугающей и прекрасной реальности.

— Ладно, Громов, — вздохнула я, чувствуя, как улыбка сама собой расплывается на губах. — Пошли на кухню. Но швабру я всё равно куплю. Для профилактики.

Глеб рассмеялся, и в этом звуке было столько искреннего счастья, что я окончательно поняла: мой личный следственный эксперимент закончился полной и безоговорочной победой любви.