— Жалостливая? — Глеб откинулся на спинку стула, не сводя с меня фиксирующего взгляда. — Или вам просто нравилось, что он от вас зависит? Женщины вашего... типажа часто выбирают слабых мужчин, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Я замерла. Острый язык — моё главное оружие, и сейчас он так и чесался в ответ выдать что-нибудь про его «типаж» сурового мачо с комплексами супергероя.

— Моего «типажа»? — я вскинула бровь, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды. — Это вы сейчас про размер одежды или про то, что моя уверенность в себе не влезает в ваши узколобые стандарты? Паша был ошибкой. Ошибкой, которую я выставила за дверь сразу, как застукала с любовницей. Ещё и пенделя придала для ускорения. Шваброй!

— Вчера? — Громов проигнорировал мою вспышку, что-то помечая в блокноте. — За день до появления разоблачающего видео в сети. Ясно. А вчера вы «придали ускорения» из ревности? Значит, чувства всё ещё остались?

— Какая к чёрту ревность?! — я даже чуть подпрыгнула на стуле от возмущения, и он предупредительно крякнул, намекая, что второй раз станет фатальным. — Он жил со мной только из-за квартиры, как оказалось. Чтобы было куда приводить любовницу. Видели бы вы эту лань — она же при сильном ветре в узлы завязывается. А когда их застукала, эта хлипкая конструкция начала объяснять, что я «душу в Паше творческую личность». Конечно, я её выставила. Вместе с личностью.

— Значит, вы агрессивны, — резюмировал майор, и в его голосе проскользнуло нечто, подозрительно похожее на азарт. — Любите доминировать.

«Да он издевается!»

— Я люблю порядок, — сухо отчеканила я. — В отчётах, в квартире и в жизни. И если кто-то нарушает этот порядок, то принимаю меры. Вы мне зубы-то не заговаривайте, товарищ майор. При чём здесь моё прошлое с Пашей и реальная мошенническая схема?

Он встал и начал медленно обходить стол. Я почувствовала его движение спиной. Громов остановился совсем рядом, так что я ощутила запах его парфюма — терпкий, древесный, мужской. Совсем не похожий на Пашин «Морской бриз» по акции.

— При том, Яна, что любовница Паши работает в рекламном агентстве, которое обслуживает тот самый банк, — его голос стал тише и как-то... интимнее, что ли? — Через неё он имел доступ к планам охраны. И это видео — это не просто месть бывшей. Это идеальный информационный шум. Пока все смеялись над «Пышкой-грабительницей», реальные деньги уходили через подставные счета.

Я замерла. Холодная волна осознания пробежала по спине. Значит, Паша не просто идиот. Он опасный идиот, простодушием которого воспользовалась «нежная лань»!

— О боже... — стискивая влажные ладони, потрясённо прошептала я. И задрав голову, возмущённо посмотрела на майора: — Если думаете, что я им помогала, то в рядах нашей бравой полиции явные прорехи! Почему вы арестовали меня, а не Павла?!

Глеб наклонился к самому моему уху. Я видела, как на его предплечье перекатываются мышцы.

— Потому что допрашивать вас — одно удовольствие, Яна Дмитриевна, — жарко выдохнул он.

Он выпрямился, и я, наконец, смогла вдохнуть. Между нами заискрило так, что, казалось, лампа над столом сейчас лопнет.

«Что это сейчас было-то?» — растерянно моргнула я.

Глава 3. Реванш вишнёвого сиропа

Наверное, на моём лице было такое неподдельное изумление, что Громов не сдержал короткой усмешки. Он снова занял место напротив меня, вальяжно откинувшись на спинку стула, и спросил, глядя прямо в глаза:

— Неужели ты меня так и не узнала, Соколова?

Признаться, я слегка выпала из реальности, потому что забыть ЭТО было настолько же возможно, как и прогуляться по Красной площади, забыв надеть бельё. То есть в принципе возможно… секунд пять.

А мы уже час общались, если допрос можно так назвать, и я совершенно точно могла сказать, что никогда раньше не встречала этого громилу. Таких мужчин не забывают. Их записывают на подкорку, приправляют девичьими вздохами и хранят в папке «Несбыточное», чтобы пересматривать в особо одинокие вечера под чашку сладкого чая. Или полусладкого…

Я прищурилась, сканируя его лицо. Высокие скулы, прямой, будто высеченный скальпелем нос, упрямая складка между бровей. Нет, память упорно выдавала пустой лист. Последние два года в моей личной жизни вообще была засуха, изредка прерываемая Пашкиным нытьём, а до этого… До этого была учёба, работа и бесконечная борьба за стройность, которую я в итоге с треском проиграла, решив, что эклеры любят меня больше, чем диетологи.

— Послушайте, товарищ майор, — я качнула головой, отчего пара рыжих прядей выбилась из моей причёски «забодаю изменника». — У меня память на лица — как у налогового инспектора на недоимки. Но вас я бы запомнила. Вы же такой… ну, незабываемый в общем. Если бы мы пересекались, у меня бы точно осталось какое-нибудь посттравматическое потрясение. Или хотя бы синяк. Вы меня нигде не задерживали раньше? На митингах любителей калорийной пищи?

Глеб усмехнулся шире, и в углу его левого глаза проступила крошечная морщинка. Это было несправедливо. Мужчинам такие детали добавляют шарма, а нам — только трат на патчи под глаза.

— Посттравматическое потрясение было у меня, Яся, — негромко произнёс он, и в его голосе проскользнуло нечто подозрительно похожее на старую обиду. — Девятнадцать лет назад. Школа номер сто двенадцать. Выпускной вечер.

Я замерла, и в мозгу что-то тихонько щёлкнуло. Сто двенадцатая школа? Выпускной? Перед глазами поплыли картинки: я, тогда ещё не окончательная «пышка», а вполне себе «сдобная булочка», в ужасном розовом платье, которое делало меня похожей на свинку в рюшках. И…

— Глеб? — мой голос сорвался на писк. — Глебка? Глебушка-задохлик из одиннадцатого «Б»?

Майор поморщился, видимо, старое прозвище ударило по его нынешнему авторитету больнее, чем пуля.

— Глеб Громов. Без «задохлика», пожалуйста.

Я прикрыла рот ладонью, не в силах сдержать нервный смешок. Глебка Громов! Ботаник в очках с толстыми линзами, у которого ключицы торчали так, что на них можно было вешать плечики для одежды. Он был выше всех в классе, но такой худой и нескладный, что казалось, будто состоит из одних узлов и шарниров. Помню, как на выпускном, разгорячённая спором с девочками, я пригласила его на медляк, а потом…

— О боже… — я закрыла лицо руками. — Глеб, это же я тебя тогда… того?

— Ты меня тогда уронила, Соколова, — сурово подтвердил «задохлик», который теперь мог бы одной левой поднять грузовик. — Прямо в чашу с компотом. На глазах у всей школы. Ты решила изобразить страстное танго, не рассчитала траекторию и впечатала меня в праздничный стол. Я неделю пах вишнёвым сиропом. А очки мои нашли только при уборке зала на следующее утро. Разбитыми.

— Я просто хотела эффектно развернуться! — попыталась оправдаться я, чувствуя, как уши начинают пылать. — Платье было неудобное, туфли жали… И вообще, ты сам виноват, стоял как столб!

— Я стоял в оцепенении от твоего напора, — парировал Громов, и в его глазах наконец-то растаял лёд, уступив место весёлым искрам. — Ты всегда была стихийным бедствием, Яна. Что девятнадцать лет назад, что сейчас, когда прогоняешь бывших швабрами и мелькаешь в криминальных сводках.

Я всё ещё смотрела на него и не верила глазам. Как из того бледного подростка выросло вот это… двухстворчатое великолепие с кубиками пресса под рубашкой? Жизнь — чертовски ироничная штука.

— Значит, это была не просто проверка, — я прищурилась, возвращая себе боевой настрой. — Ты решил поквитаться за тот пунш? Решил, что спустя девятнадцать лет наконец можно арестовать ту, что сломала тебе очки и гордость?

Глеб подался вперёд, сокращая расстояние между нами. Теперь он не казался мне просто следователем. Он был Глебом. Тем самым мальчишкой, который когда-то робко смотрел на мою рыжую копну волос, а теперь вырос в мужчину, чей взгляд заставлял моё сердце выбивать чечётку.

— Если бы я хотел поквитаться, Соколова, я бы не выносил тебя из клиники на руках, — вкрадчиво сказал он. — Я бы просто дал тебе дойти до машины самой. А это, поверь, при твоём темпераменте и моих коллегах, было бы гораздо болезненнее.