— Ничего себе! — глаза у Оксаны сияют: — вы такая классная! Ура! У меня теперь есть деньги! Можно купить пирожные! И долг дяде Гоги отдам! Спасибо!

— Да что ты… да куда ты… ты чего целоваться лезешь⁈

— Тетя Дуся — вы лучшая! — и счастливая девочка убегает с кухни вприпрыжку. Лиля смотрит ей вслед, накручивая короткий локон на палец.

— … Ксюша в классе у Витьки училась, когда он еще в школе работал. — поясняет она: — его ученица. Там целый квартет есть, Дворянское Гнездо называется. Барыня, Боярыня и еще две пигалицы. Лизка Нарышкина в квартире напротив живет, через лестничную клетку… она по Витьке со школы сохнет, мама ее узнала и Витьку со школы выгнали. Хорошо, что выгнали, теперь он у нас тренером… в школе нельзя «особые тренировки» проводить, а с нами — можно!

— Ой, отвали, Бергштейн. — отмахивается Евдокия: — я ж знаю, что ты надо мной издеваешься. Ты намного умнее чем пытаешься казаться, я же вижу. Тебя это не утомляет?

— Что именно? — Лиля наклоняет голову набок, словно небольшой зверек, который внимательно рассматривает что-то, что удивило и привлекло внимание. Например — большой цветок. Необычное растение, которого зверек не видел раньше.

— Казаться тупой. Тебя не утомляет что некоторые люди к тебе снисходительно относятся? «Ну это ж Лилька, она без царя в голове» или «блаженная». Меня бы утомило.

— Царя в голове у меня и правда нет. У меня там республика, как в Афинах и Новгородское вече. — пожимает плечами Лиля: — а тебя не утомляет пытаться казаться такой злой все время?

— Чего⁈

— Думаешь я не заметила, что ты купюру в карман подложила? Спасибо, конечно, но девочка должна сама научиться ответственности…

— Я же говорила, что ты умнее чем кажешься…

— А ты — добрее! Добрая тетя Дуся!

— Тск…

Утро навалилось разом — звонком будильника, скрипом пружин, Лилиным бормотанием из-под одеяла и запахом подгоревшей каши с кухни, где Ксюша Терехова сражалась в неравной битве, готовя завтрак и судя по всему — проигрывала.

— Выключи… — простонала Лиля, натягивая одеяло на голову. — Давай спаааать дааальше, Дуууся, я же знаю, что ты добрая… в глубине души, а?

— Вставай, соня. Уже утро. Хватит валяться, на том свете выспишься.

— Откуда ты знаешь? Может и там не дают поспать? Может там ад такой — будильники заводят на шесть? И насылают на бедных грешников таких как ты, Кривотяпкина… безжалостных и суровых будильниц!

— Будильниц⁈ Что еще за звание такое⁈

— Будильщиц? Блудильщиц?

— А ну вставай!

— Ай! Дуууся! Ой! Да встаю я, встаю! Отстань! Аааай! Тиранша!

— Клянусь я тебя однажды… Бергштейн!

На кухне — дым. Не пожар, просто Ксюша забыла помешать «Геркулес» и он прикипел ко дну эмалированной кастрюли.

— Ой, — сказала Ксюша, размахивая полотенцем над плитой. — Ой. Ой-ой-ой.

— Дай. — Дуся забрала полотенце, выключила газ, сняла кастрюлю. Посмотрела внутрь. Каша была двухслойная — сверху жидкая, снизу намертво припаянная к эмали коричневая корка. — Верхнее съедим. Нижнее — замочим.

— Я хотела как лучше…

— Получилось как обычно. Ты вся в Лильку.

— Правда⁈ Я вся в… нее⁈

— И нечему тут радоваться, это не комплимент!

— Да, тетя Дуся!

— Боги. Я не такая старая, можешь просто по имени… Бергштейн! Ты там утонула в ванной или что⁈

— … мвгвмву…

— И не кричи через дверь, когда на унитазе сидишь!

Дуся достала тарелки. Три. Ложки. Сахарницу. Хлеб нарезала — ровными, одинаковыми ломтями, как по линейке.

— Господи боже, я как будто в детском садике очутилась… — проворчала она себе под нос: — надо было с Витькой ночевать…

— Не надо! — пугается Оксана, прижимая кусочек сыра к груди: — не надо, пожалуйста! Там… там и так много кто ночует, а Лизка расстроится, как узнает! Вы такая классная и сильная, и красивая, а у Лизки и так соперниц хватает…

— Кто там еще ночует? — крикнула Лиля из коридора. — Кто-то не из нашей команды⁈ Там только те кто в команде ночуют! Ну… еще врачиха эта, которая Раиса и, наверное, еще учительница со школы, которая Рита, комсорг. Хм… может еще мама школьника, ну этого, который пухлый такой и все время дерется… который гранату в лагерь принес…

— Мама Лермонтовича к Виктору Борисовичу ходит⁈

— Ээ… а что поесть есть?

Лиля появилась в дверях — волосы в разные стороны, один носок синий, другой зелёный, на щеке отпечаток подушечного шва. Нашла стул на ощупь. Села. Положила голову на стол рядом с тарелкой. Потерла щеку.

— Ты бы хоть зубы почистила, кулема, — покачала головой Дуся: — какой ты пример показываешь…

— Угу.

— Мама Лермонтовича и Виктор Борисович! Лизка с ума сойдет как узнает!

— А ты ей не рассказывай. — советует Дуся: — чего человека зазря огорчать.

— Я же говорила, что ты — добрая внутри… ай! Ой! Где-то очень глубоко! Пусти!

— Значит так, Бергштейн, при мне тут бардака не будет! Ступай зубы чистить! И лицо помой! И руки! С мылом! Проверю!

Лиля ушлёпала в ванную, бормоча что-то про тиранию и узурпацию. Ксюша торопливо доедала кашу — ту часть, которая не прикипела к кастрюле, — поглядывая на Дусю с выражением щенка, который видит нового человека в доме и ещё не решил, бояться или обожать.

— Тетя Ду… Дуся. Просто Дуся. А можно вопрос?

— Можно. Ты в школу не опоздаешь?

— Не опоздаю! Как время будет — так за мной Лизка Нарышкина зайдет, мы в школу вместе ходим! А вы правда в команде играете? Ну, в «Стальных Птицах»? Прямо вот… по-настоящему?

— Нет, я там за газировкой бегаю.

— Я серьёзно!

— И я серьёзно. — Дуся отпила чай. — Играю. Ты сперва жуй, а уж потом глотай, желудок испортишь.

— А это правда, что вы мяч так бьёте, что он аж свистит⁈

— Кто тебе сказал?

— Все говорят! Евдокия Кривотяпкина, лучший удар!

— Ступай в школу уже… школьница.

— Да, Дуся! — девочка вскочила, схватила портфель, влезла в ботинки, не развязывая шнурков, натянула шапку задом наперёд. В дверях обернулась. — А Лизке можно рассказать? Ну, что вы у нас живёте?

— Нет.

— Ну пожааалуйста…

— Нет.

— Ну хоть намекнуть⁈

— Ксюша.

— Ладно-ладно, ухожу! — и убежала вниз по лестнице, грохоча ботинками. Через секунду хлопнула подъездная дверь. Через две — тишина.

Дуся допила чай. Помыла чашки — все три, и Лилину тоже, хотя Лиля из своей только два глотка сделала. Протёрла стол. Убрала крошки. Кастрюлю с пригоревшей кашей замочила.

Из ванной — плеск, потом пение. Она вздохнула.

Собирались. Лиля — хаотично: одна кроссовка в прихожей, вторая под диваном, спортивные штаны на батарее, майка на люстре.

Дуся — методично: сумка собрана с вечера, форма сложена, кроссовки у двери параллельно друг другу. Куртка застёгнута снизу вверх, каждая кнопка. Шапка надета ровно, по линии бровей.

Лиля посмотрела на неё. Посмотрела на себя — куртка застёгнута через одну кнопку, шарф свисает, шапка на затылке.

— Мы как два разных вида, — сказала она. — Ты — homo methodicus. Я — homo catastrophicus.

— Ты — homo опоздаicus, если не пойдём прямо сейчас.

— О! Ты шутишь! Дуся шутит! Запишите в анналы! Позвоните в «Правду»!

— … боже. Надо было действительно к Витьке пойти…

Вышли. Снег — в лицо. Ветер с Урала, колючий, промозглый, забирающийся под любую одежду, находящий каждую щель. Лиля тут же засунула руки в карманы, втянула голову в плечи и пошла мелкими быстрыми шагами — замёрзший воробей.

Дуся шла как шла. Прямо. Ровно. Длинным шагом.

— Дусь, а Дусь… Тебе вообще холодно бывает? — спросила Лиля сквозь стучащие зубы, быстро семеня ногами рядом.

— Бывает.

— А сейчас?

— И сейчас бывает.

— А почему не видно⁈

— Потому что холод — это информация. Тело говорит: «холодно». Боль. Холод. Усталость. Это всего лишь информация.

— А твоя фамилия? Почему- Кривотяпкина? Почему криво? Почему не прямо? Не курсивом? Или там… ну скажем по параболе? Параболотяпкина? Апогейтяпкина? Синусоидотяпкина…