Пахнуло сыростью, холодной водой и старым камнем. Где‑то глубоко, почти неразличимо, капала вода — редкие, глухие капли.

— Что это может быть? — прошептал пораженный Гоша.

Илья молчал несколько секунд. Он смотрел вниз, и в голове вдруг вспыхнуло воспоминание — такое старое, что он сам удивился, что оно ещё живо.

— Я думаю, колодец со святой водой, — сказал он наконец.

Потом добавил, уже тише, задумчиво:

— У церкви когда‑то находился святой источник. Мама рассказывала мне… ещё когда я маленький был.

Гоша повернул к нему голову.

Илья продолжил, глядя в темноту:

— Говорили, что вода там целебная была. Люди приходили, набирали… А потом Советская власть церковь закрыла, в тридцатые годы или чуть раньше. Всё забросили. Кладку вокруг разобрали — камень на хозяйство утащили.

Он провёл ладонью по краю провала.

— А отверстие… ну, как видишь,…заросло. Никто уже и не помнил, что тут было. А я в детстве думал, что это просто сказки. Про целебный родник.

Он снова заглянул вниз.

— Но, похоже, источник был настоящий.

Гоша достал из кармана телефон, включил фонарик, направил свет вниз. Они оба склонились вниз — их головы почти соприкоснулись.

Луч скользнул по каменным кольцам, по мху, по влажным трещинам…

И вдруг — зацепился за что‑то.

Не за воду.

Не за камень.

За что‑то тёмное, угловатое, с металлическим отблеском.

— Илья… — Гоша напряг зрение. — Ты тоже это видишь?

— Вижу, — прошептал Илья, перестав дышать, настолько он потрясен увиденным. — Там… что‑то лежит.

Они выпрямились, молча переглянулись.

В глазах обоих светилась одинаковая смесь страха и восторга.

Гоша снова подсветил яму.

Теперь было видно отчётливее: в стене колодца, чуть в стороне от вертикального спада, скрывалась небольшая ниша, почти незаметная, будто специально замаскированная неровностями кладки.

— Может, просто камень? — Гоша не мог поверить в неожиданную удачу.

— Нет, это не камень, — помотал головой Илья. — Там точно… что‑то лежит.

Гоша сглотнул. Было чему волноваться. В глубине, в узкой нише, что‑то ждало их.

Что‑то, что не должно было быть здесь.

— Может… мусор? Старое железо?

Илья не стал спорить. Он отважно сунул руку в колодец, изогнул ее, чтобы дотянуться до ниши, стал ощупывать предмет.

— Осторожнее! Вдруг там крысы… или змеи.

Илья промолчал. Он был сосредоточен. Его рука по-прежнему была в яме. Наконец он выпрямился. Его пальцы были грязные, ржавого цвета.

— Ну?.. Что? — в ожидании выдохнул Гоша.

— Я думаю: мы нашли то, что искали… Там, — он мотнул головой в сторону колодца, что-то вроде сундука…

Глава 39

Побег из капкана

Свирепов лежал на спине, на диване. Руки под головой, одна нога — на другой. Его взгляд блуждал по белым стенам камеры, по маленькому зарешеченному оконцу, по металлическим прутьям, отделяющим его от другого мира и от свободы.

Воздух здесь был застоявшимся. Видимо, окно для проветривания открывали редко — из соображений безопасности.

От дырки в полу тянуло лёгким, но неприятным запахом человеческих отходов. Также пахло пылью и старой тканевой обивкой.

В другое время Свирепов бы уснул. Мягкая постель для него в последние месяцы стала роскошью. Ушла в далекое прошлое, как и мирная жизнь в поселке.

С некоторых пор Фрол прятался. В лучшем случае, он спал в подвале заброшенного, полуобгоревшего дома. В худшем — в лесу, на сырой холодной земле. А однажды проснулся от неприятного ощущения: по его телу, под одеждой, скользили мыши.

И вот теперь — спи в свое удовольствие. Но мозг работает как колокол. Он слышит свое собственное дыхание. Он чувствует, как колотится сердце. В голове гудит, а в висках стучит только одно слово: «Бежать! Бежать! Бежать!»

Фрол понимал: опыта побегов у него нет. Только опыт прятаться присутствует. Вот этого «богатства» — с лихвой. И он считал себя в этом смысле профессионалом, если бы не случился тот конфуз со стогом сена и брошенным рядом ружьём.

Что ж, ему предстоит научиться сбегать — это сейчас вопрос жизни и смерти.

Что сказал этот Вулканов? Завтра приедет следователь. А дальше — его точно приговорят к расстрелу. Особенно сейчас, в военное время. С такими, как он, не церемонятся. То есть, если он ничего не предпримет, жить ему осталось одну ночь… Несколько часов…

Хватит валяться! Надо искать, как вырваться отсюда.

Где-то за стеной неспешно бурлила другая жизнь: Вулканов разговаривал по телефону, к нему приходили люди, иногда просто было тихо: поскрипывал стул и шуршала бумага.

А Свирепов рыскал по камере в поисках выхода.

Он подошел к решетке окна, потянул ее на себя — она даже не шелохнулась. Затем то же проделал с решеткой посерьезнее — той, что превратила этот угол помещения в камеру. Увы, и здесь не удалось бы сломать ее или просочиться сквозь металлические прутья.

Свирепов проверил замок. Он был крепким, как кованый гвоздь. Возможно, открыть его помог бы какой-то острый предмет. Но такового у Свирепова не было. Даже ремня от брюк с металлическими пряжками — он давно уже подвязывал штаны толстой веревкой.

Затем он обшарил пол в поисках люка или двери в подвал. Заглянул под диван.

Последним местом исследования была дырка в полу. Но и через нее выбраться наружу было бы невозможно.

Поняв тщетность всех попыток выбраться отсюда, он со стоном, полным бессилия и безнадёжности, снова почти упал на диван. Он сам испугался звука, вырвавшегося из его груди: столько боли и отчаянья было в нем — словно дикий зверь попался в ловушку. Он вспомнил: однажды Фрол был свидетелем того, как волка обнаружили в капкане. Тот выл, рвал лапу, но не мог вырваться; звук стоял такой, что мурашки бежали по коже. Вот и сейчас Свирепов почувствовал себя тем волком — без надежды на спасение.

И тут именно инстинкт самовыживания помог Свирепову. Он просто поддался его силе, позволил тому управлять своим поведением. Фрол снова повторил тот же звук — низкий, протяжный, почти звериный. И еще раз — громче, отчетливее. Скрутился на диване в клубок, задергался телом, будто его ломало, и — отчаянно выл.

Сквозь собственный искусственный рев он услышал ухом и уловил краем глаза появление Вулканова — сначала его шаги, а потом и фигуру, замершую за металлической решеткой.

Свирепов скатился с дивана, корчась и изгибаясь. Больно ударился плечом, но это только сделало его вой более натуральным.

Он стал кататься по полу, повышая звук. Почувствовал, как от такого напряжения запылали щеки, кровь прилила к лицу.

— Эй, что случилось? — спросил Петрович.

Вывод, однажды сделанный Свиреповым, оказался правильным: Вулканов был не из тех твердолобых чекистов, которые легко вскидывали руку с пистолетом и нажимали на курок. Те бы и не появились, услыхав, что заключенный воет. А если бы появились, то не спрашивали: «Что случилось?»

Свирепов застыл в неудобной позе — на спине, ноги скручены на бок, а руки раскинуты в стороны, глаза закатились, дыхание тяжёлое, болезненные стоны.

Лязгнул ключ в замке. Скрипнула открывающаяся дверь. Раздались приближающиеся шаги. Вулканов остановился рядом со Свиреповым.

— Что с вами? — спросил. — Эй, вы меня слышите?

Фрол не изменил позы — то же скрученное тело, те же болезненные стоны, то же прерывистое дыхание, в которое еще добавились и хрипы.

Сети были расставлены. Попадется ли в них добропорядочный, вежливый Петрович?

Чтобы не пропустить нужного момента, Свирепов чуть приоткрыл глаза. Со стороны должно было казаться, что они у него закатываются. То есть минута до смерти осталась.

Вулканов наклонился к задержанному, задел его за плечо. Он приблизился, он стал уязвим перед Свиреповым, который так умело притворялся больным. Он не мог ожидать нападения…

* * *