Отец Василий, не оборачиваясь, произнёс:

— Здравствуй, Илья!

— Тут мама пирожков вам прислала, — проговорил Илья.

Ему показалось, что если он будет разговаривать хоть о чем-то, напряженность между взрослыми ослабнет.

— Она переживает, что вы без обеда здесь работаете, — продолжал он.

Свирепов сжал ствол ружья, сделал шаг назад, обошел священника и отправился к двери. Илья исподлобья наблюдал за ним. В руках он так и сжимал ручку корзинки. Илья был выше Фрола, но казался совсем мальчишкой из-за своей худобы.

Когда они сравнялись, Свирепов сделал резкий выпад вбок и вырвал корзину из рук Ильи. Какая сила толкнула Илью на действия, он и сам не понял. Он, оказавшись сзади Свирепова, рванул на себя приклад ружья у уходящего из церкви Фрола так быстро, что взрослый, не ожидавший такого от пятнадцатилетнего мальчишки, не смог удержать оружия в своих руках.

— Ты что творишь, сопляк⁈

Илья поднял ружье.

— Вы — предатель! Если еще раз сюда сунетесь, я партизанам сообщу! — выпалил парнишка. — Убирайтесь вон!

Свирепов, кидая сквозь зубы угрозы, выскользнул из церкви и припустил к лесу. Он боялся, что Илья не выдержит и выстрелит ему вслед. Интуиция подсказывала: партизаны его подозревают, значит, могут мстить. Он стал думать о том, как получить сведения о кладе другим путем.

Только одна мысль овладела его мозгом с той силой, которой никто не мог бы противостоять: сказать немцам, что в церкви прячутся партизаны. Да, отец Василий, вполне вероятно, будет убит. Но тогда Свирепов получит возможность обыскать здание и всё вокруг самостоятельно, чтобы найти клад…

Глава 37

Мышеловка захлопнулась

Машина со Свиреповым внутри миновала лес и въехала в поселок Тихоречный. Об этом сказала табличка на въезде в населенный пункт:

ТИХОРЕЧНЫЙ.

В этот момент машину качнуло на неровной дороге так, что Свирепов почти уткнулся носом в высокую спинку переднего сиденья. И после этого его затрясло — не от холода, а от ярости и страха.

Эх, не вовремя он расслабился — решил поспать в стогу, не заботясь, что за ним уже мог кто-то тихо красться. И вот результат.

«Надо бежать. Надо вырваться. Пока не поздно».

Поселок свободен от фрицев, значит, вернулись мужики — те, кто партизанил. Навсегда или на время, пока возможность появилась. Сейчас его начнут допрашивать. А может, и не будут. Просто поставят к стенке и расстреляют.

Он почувствовал себя как зверь, пойманный в капкан.

'Они меня убьют. Или посадят. Или… хуже.

Он посмотрел в окно — сейчас они будут проезжать его убогую избушку. Она досталась ему от отца. Тот, как семейный человек, чинил ее, держал в порядке, а Фрол — человек холостой — ничем не занимался. Вот дом и превратился развалину: забор покосился, рамы потемнели, огород зарос бурьяном.

Проехали дом Сапожниковых, а следом…

О! Что это⁈

На месте избушки Свирепова стоял каменный двухэтажный домик.

Как так?..

Когда успели?..

Почему?..

При живом-то хозяине…

Новый дом словно смеялся над Фролом. Посмотри, мол, на меня, как я за несколько недель преобразился. И стены у меня теперь каменные, и окна большие с белоснежно покрашенными рамами, и крыша — тёмная, блестящая, как новая черепица.

А ты не следил за мной, даже не пытался…

Челюсть Свиридова отвисла. Таким — с открытым ртом — он и миновал свой старый дом, который словно волшебник своей волшебной палочкой превратил в другой.

* * *

Он даже не ожидал, насколько деятельными могут быть его односельчане, когда посёлок освобождается от немцев.

Мало того, что вывеску на магазине сменили — установили новую, — так еще и пристрой возвели.

Мужчина в форме вышел из машины первым, обошел ее сзади, открыл дверцу со стороны Свирепова.

— Выходите, гражданин! — велел сухо.

Свирепов неловко выбрался — со скованными наручниками кистями это было неудобно. Он ступил на землю — и обнаружил, что под его ногами не привычный грунт, а самый настоящий… асфальт!

Чудеса просто!

Он бы удивился только тому, что и тут поселковские показали небывалую активность, однако поразили две вещи: во время войны заниматься асфальтом как-то не с руки. И второе, асфальт выглядел… старым — потрескавшимся в нескольких местах, посветлевшим. Новый асфальт — он темный, а спустя какое-то время светлеет. Этот же — словно давно выцвел.

Из магазина вышли две женщины, увидели машину, двух мужчин, один из которых в наручниках, и остановились. Фрол их раньше в поселке никогда не видел.

— Петрович! Кого это ты поймал? — спросила одна, с любопытством поглядывая на Свирепова.

— Предполагаемого убийцу! — ответил Петрович.

— Ого! — воскликнула другая и поглядела на Фрола с откровенной неприязнью. — И правда, неприятный тип.

В другое время Фрол бы ответил ей соответственно, но в данный момент страх подавил желание огрызнуться.

Петрович обернулся к Свирепову.

— Пройдемте! — кивок головы указал на пристройку у магазина.

Свирепов, ссутулившись, пошел впереди. Слово «убийца» значило для него только одно: им известно о том, кто навел немецкий самолет на церковь.

Они вошли в дверь, рядом с которой висела странная табличка:

«Отдел полиции поселка Тихоречный».

«Какой-такой полиции?» — вяло удивился Свирепов.

Они миновали узкий коридор и зашли в комнату.

Много странного для Фрола было в этом помещении.

Ну, стол, два стула — это ладно, привычно.

А вот блестящая коробка с чёрным стеклом на столе была ему в новинку. Она будто смотрела на него пустым глазом, и от этого становилось не по себе.

На окнах — странные полосатые занавески: белые гибкие полоски, соединённые между собой сверху и снизу.

Солнце сквозь них пробиралось с трудом, но в комнате всё равно было светло.

Всё вокруг чужое, незнакомое. Стены покрашены в белый цвет. Нет привычных плакатов на стене типа «Родина-мать зовет!» и «Болтун — находка для шпиона!» На подоконнике — рельефная ваза из фиолетового стекла, такая, какой он в жизни не видел.

— Присаживайтесь! — Петрович кивнул на один из стульев.

Сам обошел стол и сел напротив.

— Может, наручники снимешь? Руки затекли! — хрипло предложил Фрол.

Ожидал услышать что-то грубое, типа: «Обойдешься, гад!» Петрович, на удивление, ответил сухо, но вежливо:

— Не положено!

Петрович сел и внимательно стал разглядывать арестованного. Взгляд Свирепова бегал, как у зверя, встретиться глазами он избегал.

Фрол молчал. Он многого не понимал, но все равно боялся спрашивать.

— Я вас сейчас допрошу, — сказал Петрович. — Мое имя: Вулканов Михаил Петрович. Я — старший лейтенант полиции.

«Полиции, опять полиции», — отметил Свирепов. — Ничего не понимаю. Что за представление мне устроили? Ни одного мужика из Тихоречного, ни одного знакомого лица я не встретил'.

Полицейский открыл журнал и задал свой первый вопрос:

— Фамилия?

— Свирепов.

— Имя?

— Фрол.

— Отчество?

— Ефимович.

— Год рождения?

— Тысяча девятисотый.

Полицейский поднял глаза.

— Что? Не расслышал.

«Уши промой!» — мысленно рыкнул Фрол, но вслух повторил:

— Тысяча девятисотый.

Больше Вулканов не переспрашивал. Свирепов не видел, как он записал в своем журнале: «Возможно психическое расстройство».

— Документы у вас есть при себе?

— Нет.

— Где проживаете?

«Где я проживаю? Хороший вопрос. Он что, не знает? А вообще, кто он сам? Я его никогда раньше у нас не видел. Может, партизаны всё еще в лесах? А этот — из района. Он меня не знает. Значит, можно выкрутиться».

— В деревне Лучки.