К началу войны он уже стал одним из самых ненавидимых в поселке. Но его боялись, знали, насколько он мстителен, и не связывались. Просто держались в стороне. Народу пришлось научиться этому, чтобы выжить. Таких «свиреповых» по всей стране хватало.
И тут война началась. На фронт стали забирать. Подходила очередь и Свирепова. Фрол не стал ждать «особого приглашения» — скрылся в лесу, только его и видели.
Немцы вошли в Тихоречный однажды днем, но уже утром ни одного мужика, который в руках ружье умел держать, в поселке не осталось. Ушли в лес. Партизанить.
Свирепову с односельчанами было не по пути. Он старался бродить другими тропинками. Многие его ненавидели. Постарались бы избавиться от него те, чьим семьям он насолил. Оружия Свирепов в свое время много приберег. Не сдал Советской власти, а заховал в лесу. Вот туда, к своему схрону, он и бросился.
И тут на немцев наткнулся. Притащили они его в деревню Горючую. Там у них штаб был. Фрол так струхнул, что даже дар речи на время потерял. На ломаном языке один из фрицев произнес:
— Партизан?
— Нет, — отчаянно замотал головой Свирепов.
— Почему в лесу бегаешь?
— Прячусь от мобилизации, — честно сознался Фрол.
— Будешь с нами сотрудничать? Дадим денег и еду.
Свирепов, спасая свою жизнь, согласился.
Ему велели искать следы партизан в лесу и докладывать, если он что-то обнаружит. Днем он болтался по лесу, перекусывал немецкими колбасками и хлебом, а вечером ел горячий немецкий паёк. Однако жизнь сахарной не казалась. Страх сидел глубоко внутри — он жаждал выпутаться из этой ситуации, в которой оказался…
* * *
Не хотелось ему партизан для немцев находить. Пока огонь был у него с одной стороны. Выдаст партизан — окажется между двух огней. Поэтому он исправно «занимался поиском», но о найденных следах умалчивал: костер на пятачке в середине болота, выкопанная землянка, примятая трава, явные следы на земле после сырой погоды…
Партизаны были осторожно, но найти их при желании было возможно. Прятались они в северной части леса. За ним все еще была не захваченная немцами территория.
Вскоре фрицы заподозрили, что Свирепов водит их за нос, и пригрозили пристрелить. Пришлось показать им то место, где он костер обнаружил и следы, уходящие в заболоченную местность.
Прилетел немецкий самолет-разведчик, стал бомбить северную часть леса. А Свирепов понял, что надо уходить подальше от своих родных мест…
* * *
И тут в лесу с Федькой столкнулся.
Федьку все называли непутевым или ходячим несчастьем. До войны он работал в колхозе — лениво, без желания. Но так как не могли его уволить, всё время держали «на поруках», надеясь перевоспитать.
Однажды он напился, уснул на рельсах — поезд отрезал ему руку до локтя.
Ума ему такое происшествие не добавило — снова уснул на станции. В этот раз ногу по щиколотку поездом оторвало.
Выделили Федьке пособие по инвалидности, только на такие деньги прожить было невозможно. Из жалости его держали в колхозе — то в конторе поручали простейшие дела, то ставили сторожем, где он хотя бы никому не мешал.
В лес от немцев Федька сбежал из страха. Несколько дней бродил, хромая на деревянной ноге, грыз кору, искал ягоды…
Вот в такой момент его Фрол и обнаружил. Приклеился к нему Федька, стал за ним по пятам ходить: мол, не гони меня прочь, Фролушка, а я тебе за это кое-что расскажу. У Свирепова с собой был полный рюкзак еды. Федька сказал, что поест сначала, а то сил нет даже говорить.
Наелся — и выдал Фролу такое, что тот после этого сна лишился.
Когда Федька был ещё мальчишкой, он подслушал разговор отца Василия с одной старухой.
Он сказал такую фразу: «Я храню имущество Серебряковых. Я дал слово, и буду держать его всегда».
Серебряковых мало уже кто помнил в Тихоречном. Сразу после революции они бежали за границу. Всё их имущество было реквизировано Советской властью. Всякую мелкую утварь и одежду раздали крестьянам, мебель отправили в государственные учреждения. А постройки по бревнышкам и по кирпичикам поселковские растаскали на собственные нужды. Поговаривали, что большого богатства тогда не нашли: ни золота, ни бриллиантов, ни денег. Значит, богатеи успели где-то спрятать самое ценное.
— Ты хочешь сказать, что этот поп Василий прячет клад?
— Да, именно так я и понял.
— А где он сейчас?
— Он в Тихоречном остался. В церкви сам всё прибирал, к службе готовился. Когда война началась, женщины уже не оглядывались на Советскую власть — пошли за своих близких молиться.
— Надо нам его навестить! — прищурился Свирепов. — Я его заставлю всё мне рассказать.
Планы выросли грандиозные: выпытать у попа, где он клад Серебряковых прячет, забрать и — убежать вглубь страны. Подальше и от партизан, и от немцев.
Зарядив ружье до основания, Свирепов отправился к церкви Святого Пантелеймона, выстроенной неподалёку от реки, рядом с местом, где когда-то стояла богатая усадьба Серебряковых.
* * *
Свирепов знал в селе всех взрослых, а на детей и подростков внимания особого не обращал — они все для него были на одно лицо. В тот день случай свел его с Ильей, сыном библиотекарши и агронома.
И как раз в церкви у отца Василия.
С наступившей темнотой он пробрался к церкви, осторожно, постоянно озираясь, проскользнул к двери. Приоткрыл и нырнул внутрь. Церковь пустовала — никого в ней не было. Свечи горели, мерцали в полумраке, пахло воском и старым деревом.
Фрол не посещал церковь, ну, только если дело этого требовало. Одного из попов в тридцать седьмом репрессировали, после этого церковь чекисты закрывали…
А вот сейчас этот Василий появился, и вновь пытается свое поповское дело возобновить.
Эх, сбросить сейчас несколько свечей на пол! Заполыхает так, что через несколько минут все здание, как одна большая свечка, вспыхнет.
Но рано, рано. Сначала надо у Василия выспросить, где он клад закопал с богатством Серебряковых.
Только подумал об всём сразу — и о пожаре, который можно устроить, и о том, что есть более важное дело, чем церковь сжечь, — а тут из алтарной части поп Василий появился в своем черном длинном одеянии.
— Что вы хотите, сын мой? Помолиться зашли?
— В гробу я видел твои молитвы! Ты мне лучше о кладе расскажи, который ты от советской власти прячешь.
Ни один мускул на лице отца Василия не дрогнула. Ответил он спокойно:
— О чём ты говоришь, не знаю. Клады не прячу и не храню. Есть дела поважнее.
— Ой ли! — ухмыльнулся Свирепов. — А если я тебе работу своего ружья покажу? Не боишься? Пристрелю тебя как собаку. И ничего мне за это не будет.
И тут дверь в церковь открылась и зашел подросток. Высокий, худой, светло-русые лохматые волосы. Увидел двух взрослых, стоящих близко друг другу, услышал последнюю фразу — и застыл. Смотрел не испуганно, а настороженно, оценивающе.
Один — отец Василий, второй — Фрол Свирепов, которого в поселке недолюбливали за склочный характер и за какие-то старые грехи, о которых детям не рассказывали. Свирепов — с ружьем. Вид у него грозный, взгляд злой.
В поселке поговаривали, что он к партизанам не присоединился, а бегал, как волк, по лесу, прятался и от немцев, и от своих. Недавно украденную из крайнего дома курицу списали на его проделки. А Кормильцев, некогда председатель колхоза, к своей семье в поселок приходил, и его жена после этого поделилась с мамой Ильи, что недавно бомбы фриц сбрасывал на лес точно туда, где их лагерь был. Партизан там в этот момент не было, только поэтому никто не пострадал. Но место дислокации пришлось менять. И подозрение у них у всех было одно: Свирепов немцев навел. Больше некому. Его в лесу партизаны видели. Трогать не стали, просто мимо себя пропустили.
— Здрасте! — сказал нерешительно паренек, поняв, что попал в особенную минуту — напряженную, опасную, когда между взрослыми беседа была не самая приятная.
