Гоша углубился в свой телефон. В «Неотвеченных» было два вызова: один — от Дианы, второй — от родителей.

Гоша быстро набрал Диану. Девушка стала расспрашивать, как у него дела, и вернулся ли уже он домой. Гоша ответил:

— Пока нет. Наверно, завтра утром поеду.

— Ты на нас не обиделся? — осторожно спросила Диана.

— На что?

— Ну, мы тебя вроде как одного оставили.

— Всё в порядке! Я сам остался, — улыбнулся Гоша. — Я тут с местным парнем познакомился. Так что не один теперь…

Потом он переговорил с родителями. Те тоже спрашивали, когда сын домой собирается…

Илья прислушивался к разговорам вполуха. Сам смотрел по сторонам, подсчитывая старые дома, — те, которые выжили с довоенных времен. Таких почти не осталось.

Гоша закончил свои разговоры по телефону как раз в тот момент, когда они проходили мимо дома Ильи — того, в котором он провел свое детство. В прошлый раз ему с домом не захотелось «встречаться», и он выходил из поселка по другой улице. Сейчас же Илья следовал за Гошей. И получилось так, что «встречи» не удалось избежать.

— Это мой дом! — сказал он Григорьеву, кивая головой на старую деревянную, потемневшую от времени постройку. Домишко осел в землю, забор сильно покосился. На окнах ставни были заколочены горизонтальными досками.

Гоша даже остановился от неожиданности.

— Ого! Столько лет прошло, а он — жив.

— Похоже, что никто в него не заселился больше после того, как я на фронт ушел, и обратно оттуда не вернулся.

— Давай внутрь заглянем, если ты не против, — неожиданно предложил Гоша.

Илья помедлил, потом нерешительно кивнул.

В глазах у него мелькнуло что‑то — не боль даже, а тихое узнавание. Он провёл взглядом по ставням, по покосившемуся крыльцу, по заросшему огороду — словно проверял, всё ли на месте.

Гоша понял: Илья видит не развалину, а тот дом, каким он был когда‑то.

— Пойдем через огороды, чтобы внимание соседей не привлекать, — Илья шагнул в ту сторону, где сворачивал вглубь перекошенный забор.

* * *

Они пробрались через кусты и сломавшийся забор, миновали сильно заросший огород и оказались у задней части дома.

Здесь стояла лестница, ведущая на второй этаж. Точнее, на чердак. Илья проверил ее на прочность: ухватился за деревянные перекладины, потянул их вниз — лестница крякнула, но не развалилась.

Илья обернулся к Гоше:

— Рискнем по ней забраться?

Гоша неуверенно кивнул.

Осторожно ступая на перекладины, Илья стал подниматься вверх. Гоша, видя, что лестница качается, ухватился за нее, чтобы хоть как-то подстраховать Илью.

Лестница выдержала — через пару минут они пробрались в небольшое окошко чердака, в котором не было стекла.

* * *

На чердаке было прохладно. Пахло отсыревшими тряпками, древесиной, которая давно потеряла запах смолы, старыми вещами, которые медленно превращались в пыль.

Вдоль стен стояли тяжёлые деревянные сундуки, давно потерявшие цвет и покрытые толстым слоем пыли. Между ними громоздились стопки книг с осыпавшимися корешками.

Паутина тянулась от балки к балке, цеплялась за их волосы, когда они проходили, серебрилась в полосах света, пробивавшихся через щели в крыше.

На полу тоже лежал ровный слой пыли, который вздымался при каждом шаге.

Гоша с любопытством оглядывался вокруг — такой интерьер он только в фильмах видел.

— А это что? — он протянул руку к одной из полок, которая была встроена в стену между окнами. На ней стоял странный, угловатый предмет, похожий на маленькую чёрную коробку.

— Фотоаппарат. Мой папа был увлечен фотографированием.

Гоша осторожно взял его в руки — фотоаппарат оказался тяжёлым, холодным, будто металлическим. Корпус был обтянут потёртой чёрной кожей, по углам виднелись стальные накладки, потускневшие от времени. Спереди торчал короткий объектив с блестящим кольцом диафрагмы, на котором ещё можно было разобрать мелкие цифры. Сбоку находилась металлическая ручка‑заводка, а сверху — маленькое мутное окошко видоискателя.

Всё устройство выглядело так, будто его собирали вручную: винтики, заклёпки, маленькие рычажки — всё грубое, надёжное, рассчитанное на долгую службу.

— Отец ещё до войны этим увлекался. Он агрономом работал в колхозе, но душа у него к технике лежала. Всё, что новое появлялось — радио, велосипед, фотоаппарат — он первым в посёлок привозил.

Фотоаппарат ему достался почти случайно. Еще жив был его отец — он врачом в городе работал. Там он вылечил какую-то шишку. Вот тот ему фотоаппарат и подарил. А мой дед отдал его отцу… Тогда это редкость была… почти роскошь.

Плёнку и бумагу отец покупал там же, в районе. Раз в месяц ездил на подводе — за семенами, за бумагами, за всякой колхозной мелочью. А заодно заглядывал в лавку при клубе: если повезёт, привозили пару коробок фотобумаги или химикатов.

Проявлял он всё дома. В сарае угол занавесил, сделал себе тёмную комнату. Я помню — лампа красная висела, тазики стояли, вода пахла чем‑то едким… Он мог там часами сидеть. Мама ворчала, что опять всю ночь не спал, а он только улыбался: «Зато память останется».

Он фотографировал всех — и нас, и соседей, и колхозные собрания, и праздники. Даже стенгазету делал — сам снимал, сам печатал, сам прикалывал снимки на ватман. Люди к нему ходили, как в фотоателье. Всё хотел жизнь вокруг сохранить… хоть на бумаге.

Илья открыл один из сундуков.

— Альбомы! — негромко воскликнул он. — Живы!

— Что за альбомы? — живо поинтересовался Гоша.

— С фотографиями, которые отец делал.

Илья достал верхний. Он был завернут в плотную ткань, которая тоже начала потихоньку рассыпаться.

Они присели на соседний — закрытый — сундук, стали листать тяжелые картонные страницы. С черно-белых фотографий на ребят смотрели люди — разных возрастов мужчины и женщины, дети и старики. Фотографии пожелтели, но сохранились.

Под практически каждым снимком стояли довоенные даты.

— Это — мама, — указал Илья на портрет красивой молодой женщины. Ее светло-русые волосы были собраны под косынку, в глазах светились смешинки, а губы сдерживали широкую улыбку.

— Красивая! — сказал Гоша.

— Это я… Маленький.

— А это — мои дедушка и бабушка со стороны матери… А это дед со стороны отца… Он был доктором… Впрочем, я это уже говорил…

— А это — отец. Наверно, мама его сфоткала… А это снова мама.

Здесь уже женщина сидела в помещении. Теперь волосы просто были заплетены в косу. На столе перед ней лежало несколько книг.

— Мама в библиотеке работала, — пояснил Илья.

— Хорошо у него получалось. Для черно-белых-то. Лица как живые.

— Здесь уже фотки односельчан. Что-то он делал для местной газеты. Что-то — просто так. Всем хочется иметь фотографии в доме.

— В поселке? И газета?

— Настенная, — пояснил Илья. — Ну, то есть стенгазета.

Он открыл второй альбом, стал его неторопливо листать.

Гоша с интересом продолжил смотреть на старинные фотографии с людьми, многих из которых уже давно не было в живых. Среди них он пытался найти и Илью, и его родителей, чьи фотографии он уже видел.

— Ой! А это кто? — вздрогнул Григорьев, увидев бородатого мужика, который стоял с краю группы взрослых людей. Он был пугающе похож на того мужика, которого сегодня в лесу видел Гоша. Даже одежда та же самая.

Илья вытянул шею, заглядывая на страницу альбома.

— О! Это тот самый Свирепов, за которым я вчера помчался! Гадкий предатель! Фотка довоенная. Кто знал, что он такой гнидой окажется.

— Ничего себе! — пробормотал Гоша. — Не могу поверить.

— Во что? Что он стал предателем?

— Я его сегодня в лесу видел, — тихо произнес Гоша.

Глава 29

Он не ушел — он рядом

— Я его сегодня в лесу видел, — тихо произнес Гоша.