Надо же? А меня забыли предупредить. Я вообще думал, что мы поедем на поезде, чтобы утром приехать в столицу. Но показывать своего удивления я не стал. Зато заметил, как дед задумался. Получалось, что при мамином предложении, можно концерт посмотреть во Дворце Молодёжи, а потом столицу посетить. Насколько я знал о жизни деда, имелись у него в Москве бывшие однополчане, от встречи с которыми он бы не отказался.

– Пап, а ты чего скажешь? Катин концерт посмотришь, на следующий день будет почти то же самое. Полетели с нами, заодно кого‑то из однополчан встретишь, – обратилась мама к деду, включая аргументы, будто мои мысли подслушала.

Дед взял бутылку, разлил по стопкам, себе и моему отцу. Молча чокнулся со стопкой отца, они выпили, закусили солёными огурчиками. Дед похрустел огурцом, выдерживая паузу, во время которой размышлял.

– А я, пожалуй, не откажусь. А то переписываюсь с однополчанами, а повидаться не получается. Тем более они уже много раз звали в гости. Да и в Москве я был всего один раз, на параде Победы, сразу после войны, – принял решение дед, а бабушка только укоризненно покачала головой, но возражать не стала.

– Ну вот и хорошо, завтра выкуплю билеты на ночной рейс, сразу после концерта поедем в аэропорт, – произнесла довольная мама.

В этот вечер, я перетащил раскладушку деда в свою комнату, деду постелили на моём диване, а мне на раскладушке. Мне очень хотелось поговорить с дедом о войне, вдруг он мне чего‑то подскажет о лётчиках или о конструкторах боевых самолётов. По прошлой жизни, мне помнится, что дедушка не любил говорить про войну. Хотя наверняка ему было, что рассказать. Орденов‑то у него хватает, да и медали имеются. Но в этой жизни, случай совсем другой, мне же не для праздного любопытства, а для книги.

– Дед, вы с лётчиками взаимодействовали? – первым заговорил я, когда мы улеглись по постелям.

– Не особо. Где мы, а где лётчики? У них совсем другая война, хотя не скажу, что воевать в небе просто или легко. Но было несколько случаев, когда сбитые лётчики воевали с нами, бойцами из пехоты. Раз довелось из окружения выходить, немец пёр так, что мы не успевали отступать, – после двухминутного молчания, заговорил дед.

Следующие минут пятнадцать он рассказывал, как они попали в окружение, как по лесам выходили к линии фронта, какие тяготы и лишения пришлось пережить.

– Деда, у тебя есть знакомые конструкторы самолётов? – решил я поинтересоваться у деда.

– Есть один, но он не совсем лётчик, механик. Молодой парень, Лёшка Ухватов. Под Могилевом познакомились. Фашисты нашу оборону прорвали, аэродром наш танками разнесли в клочья. Те, кто остались в живых, в леса отступили. А наш батальон в очередной раз в окружение попал, тогда и познакомились, ‑начал рассказывать дед, но вдруг замолчал.

Я не торопил его, а дед смотрел в потолок, вспоминая войну, минуты через три он продолжил.

– До войны Лёшка учился в авиационном институте, на инженера. На фронт пошёл добровольцем. М‑да. Непросто было, но вышли. Ухватов серьёзное ранение руки получил, списали его, продолжил учёбу. Лешка в Москве живёт, познакомлю тебя с ним, пусть сам всё расскажет, – как‑то резко свернул дед рассказ.

– А тебя куда потом направили? – не унимался я.

– На Южный фронт попал, там взводом командовал, в десанте участвовал, в операции под Новороссийском. Ладно, внучек, давай спать, потом как‑нибудь поговорим, когда надумаешь про пехотинцев книгу писать, – после этих слов дед замолчал.

Я настаивать не стал, предполагаю, что непросто ему воспоминания даются. Старые «раны» болят, от таких воспоминаний. Стоп! О чём я только что подумал? Какое слово или фраза? Я даже сел на раскладушке. «Старые раны болят», именно эта фраза вызвала беспокойство. Я подскочил и побежал в комнату сестры. Она ещё не спала, перебирала нотные листы. Мой ураганный забег в её комнату, удивил сестрёнку.

– Ты чего, малой? Выглядишь так, будто за тобой призраки гоняются, – уставилась на меня Катя.

– Хочешь дедушке подарок сделать? – спросил я, беря лист бумаги и карандаш.

– Допустим, – осторожно ответила сестра, всё ещё не понимая меня.

Я уже писал на листе бумаги текст, не давая пока пояснения сестре на слово «допустим», за которым она ожидала продолжения. Тем самым сохраняя интригу. Дело в том, что в прошлой жизни, когда я только начал свою писательскую карьеру, моими первыми книгами были попаданцы в прошлое, где герой старался изменить историю. Были книги о попаданцах во время Великой Отечественной войны. Один из моих книжных героев проталкивал песни из будущего, ну так, по приколу. Одна из многих песен, была песня на стихи Маргариты Агашиной «Солдату Сталинграда». Стихотворение поэтесса написала в 1967‑ом году. Сейчас 75‑й год, значит стихотворение уже написано, и это очень хорошо. А вот в песню, такое душевное стихотворение, превратил композитор Владимир Мигуля. Но напишет он музыку только в 1977‑ом году, первым исполнителем станет Иосиф Кобзон. Подкидывая сестре идею, я лишаю Мигулю и Кобзона некоторого права первенства, но ничуть не расстраиваюсь. Они люди талантливые, так что переживут, напишут ещё что‑то более грандиозное. Вселенная она такая, если где‑то что‑то убыло, значит где‑то что‑то появится. Тем временем моя сестрёнка начала испытывать нетерпение.

– Ну? Малой, ты чего, моё терпение испытываешь? – начала сердиться сестра.

– Не «нукай», не запрягла. Держи, можешь не благодарить, – я подал сестре лист бумаги, с написанным на нём текстом.

– Стихи, вроде неплохие. Нет, даже хорошие, – оценила сестра, прочитав стихотворение.

– Ты же будущий композитор, у тебя уже в голове должна звучать музыка. А если ты такая тупенькая, то у тебя есть умный брат, хоть и младший. Следи за мной, вернее слушай внимательно, а критику свою оставь на потом, – съязвил я.

Я начал напевать песню в том ритме, в котором помнил, по прошлой жизни. Я, конечно, не певец, даже не претендую на такое звание. Тем не менее голос мой нельзя назвать совсем безнадёжным. На мои издёвки, сестра ничего не ответила, она слушала, даже глаза прикрыла, пытаясь уловить мелодию. Взяла лист со стихотворением и села за пианино, начался процесс подбора музыки сестрой, я ей в этом не мешал. Прошло минут двадцать, время не очень позднее, надеюсь соседи не начнут стучать гантелями по батарее.

– Так и быть, малой, прощаю тебе слово «тупенькая», похоже песня может получится сильная, вне всяких сомнений, – объявила о моём прощении сестра.

Она ещё некоторое время игралась с пианино, останавливаясь и записывая ноты.

– Да. Я тебя прощаю, теперь ты послушай меня, поправишь если что, – почти приказала сестра.

Катя запела, аккомпанируя сама себе. Голос у неё низкий, типа «грудной». Не знаю точно, как это называется у музыкальных работников. Вроде контральто. Голос моей сестры похож на голос певицы, которая появится только в будущем, Ирина Забияка солистка музыкальной группы «Чи‑Ли». Но это уже 21‑й век. Хотя я знаю несколько песен из их репертуара. Но сейчас не об этом. Катя проиграла четыре раза напевая слова, время от времени она что‑то поправляла в нотах. Мы не заметили, как текло время. Катюша вновь и вновь напевала, аккомпанировала, снова черкалась в листах нотной тетради. Пока наша мама не прекратила эту вакханалию.

– Вы сдурели, поздно уже. Хотите, чтобы завтра соседи вышли на митинг с плакатами, требуя нас немедленно выселить? – сурово произнесла мама, хотя суровость её была искусственной.

Пришлось остановиться, я отправился спать, а во сколько легла Катя, даже не представляю.

Утром, как обычно, мы с отцом отправились на пробежку. Батю сосем не волновало то, что я не выспался. Вернувшись с пробежки и сделав зарядку во дворе, мы вернулись в квартиру. На кухне я обнаружил сестру. Катя уже умылась, оделась и завтракала.

– Кто должен был сдохнуть в лесу, чтобы наша Катька так рано встала? – удивился я.

– Ей же в школу, может решила пораньше пойти, – предположил отец, усаживаясь на своё место.