Степан молча показал большой палец. Оператор, видевший в жизни только окопы и партийные съезды, сейчас творил магию буржуазного шика. Линзы «Конваса» любили этот фальшивый агрегат.

— Мотор! — скомандовал режиссер. — Техник, готовность вращать барабан! Начали!

Зазвучала музыка — легкий, воздушный джаз, запрещенный еще вчера, но сегодня работающий на экономику. Елена подоплыла к машине. Движения актрисы были гипнотическими. Тонкая рука с безупречным маникюром (Владимир лично проверял лак) коснулась дверцы. Люк открылся бесшумно (петли смазали маслом). Внутри лежало не застиранное белье, а шелковые блузки.

Актриса закрыла люк. Палец коснулся нарисованной кнопки «Старт».

— Поехали! — шепотом скомандовал Леманский в сторону задника.

Техник Вася, скорчившийся за декорацией, начал крутить ручку привода. Барабан ожил. За стеклом закружился пестрый вихрь шелка. Степан начал медленно наезжать камерой на вращающийся круг. Спираль. Гипноз. Вращение завораживало. Казалось, там, за стеклом, крутится не белье, а сама жизнь, становясь чище, ярче, лучше.

Елена улыбнулась в камеру. Улыбка была ослепительной. В ней не читалось усталости после смены у станка. В ней читалось счастье обладания.

— «Вятка-Люкс», — произнес бархатный голос актрисы. — Вы достойны лучшего.

Фраза повисла в воздухе. Слоганы в СССР обычно призывали хранить деньги в сберегательной кассе или летать самолетами Аэрофлота. Никто никогда не говорил советской женщине, что та «достойна лучшего» просто так, по праву рождения, а не за трудовые подвиги. Это была революция. Диверсия против аскетизма.

— Снято! — выдохнул Владимир.

Техник за декорацией перестал крутить ручку. Барабан остановился. Магия исчезла, оставив лишь фанерный ящик.

К Леманскому подошел молодой ассистент режиссера. Парень нервно теребил сценарий, оглядываясь на сияющий макет.

— Владимир Игоревич, — голос помощника дрожал. — Картинка, конечно, красивая. Голливуд отдыхает. Но… ведь это обман. Такой машины нет в природе. Заводы такое не делают. А если люди поверят?

Архитектор повернулся к ассистенту. В глазах Владимира плясали веселые, злые искры.

— Если? Люди обязаны поверить. В этом смысл.

— Но что будет, когда женщины придут в магазины и не найдут «Вятку»? Они же разнесут прилавки! Будут жалобы в ЦК! Скандал!

— Именно этого я и жду, — Леманский достал портсигар, щелкнув крышкой. — Мне нужен скандал. Мне нужна ярость. Мне нужно, чтобы миллионы советских женщин, увидев эту сказку, пришли в хозяйственные магазины, посмотрели на убогие жестяные ведра с моторами и сказали: «Я это не куплю. Я хочу то, что в телевизоре».

Владимир закурил. Дым поплыл к потолку павильона, смешиваясь с лучами прожекторов.

— Спрос рождает предложение, юноша. Это закон рынка, который Маркс забыл отменить. Мы создадим такой чудовищный, такой невыносимый дефицит мечты, что министрам придется либо уйти в отставку, либо построить новые заводы. Мы берем промышленность в заложники. И выкупом станут красивые вещи.

Ассистент смотрел на начальника с ужасом и восхищением. План был циничен и гениален. Заставить плановую экономику работать, используя человеческую зависть как топливо.

— Готовьте следующий кадр, — приказал Леманский, бросая окурок в урну. — Теперь снимаем пылесос «Сатурн». И пусть он парит над ковром. Гравитации не существует. Существует только желание купить.

Группа забегала, переставляя свет. Макет стиральной машины откатили в угол. Идол сделал свое дело. Пленка, запечатлевшая иллюзию, уже лежала в свинцовом кофре. Это была не просто реклама. Это была кассета с вирусом, который завтра вечером проникнет в каждый дом и взорвет спокойствие сонного социалистического быта. Диктатура Уюта набирала обороты, превращая воздух в самый востребованный товар.

Кабинет Министра легкой промышленности, обшитый мореным дубом и бархатом, напоминал в этот час не штаб созидания, а бункер, по которому ведется прицельный артиллерийский огонь. Телефоны на гигантском Т-образном столе разрывались все одновременно. Красные, белые, черные аппараты выли, дребезжали и захлебывались звонками. Секретари в приемной давно перестали отвечать, забаррикадировавшись от шквала жалоб и угроз.

Хозяин кабинета, товарищ Антипов — грузный мужчина с лицом, похожим на печеную картофелину, — мерил шагами пространство от портрета Ильича до окна. Китель был расстегнут, галстук сбился набок. Министр задыхался. Воздух в помещении казался раскаленным от ярости и паники.

Владимир Игоревич сидел в кресле для посетителей, сохраняя ледяное, почти скульптурное спокойствие. Архитектор даже не притронулся к стакану чая в подстаканнике. Леманский наблюдал за метаниями чиновника с интересом энтомолога, изучающего жука, попавшего в банку.

— Это диверсия! — рявкнул Антипов, останавливаясь напротив гостя. Кулак с силой ударил по стопке бумаг. — Это политическая провокация! ГУМ оцеплен конной милицией! В Свердловске толпа вынесла витрину универмага! Женщины требуют «Вятку-Люкс»! Требуют пылесос, который летает! А где министерству взять это оборудование⁈

Министр схватил со стола рекламный проспект, нарисованный в КБ «Будущее». Бумага затряслась в пухлых пальцах.

— Здесь нарисован космический корабль! Плавные линии! Хромированные детали! Сенсорные панели! А заводы выпускают баки с мотором от трактора! У промышленности нет пресс-форм! Нет пластика! Нет технологий!

Антипов швырнул проспект в лицо Леманскому. Лист спланировал на пол.

— Вы продали народу воздух, Владимир Игоревич! И теперь народ требует этот воздух в металле. Когда люди поймут, что их обманули, гнев обрушится не на телевидение. Гнев снесет министерство!

Владимир медленно наклонился, поднял проспект и аккуратно отряхнул бумагу. Движения были плавными, неторопливыми.

— Гнев уже обрушился, — голос звучал тихо, но перекрыл телефонный звон. — Люди не хотят баки с мотором от трактора. Люди увидели, как может быть. И люди больше не согласны на меньшее.

— Тогда останавливайте эфир! — взвизгнул Антипов. — Давайте опровержение! Скажите, что это… фантастика! Что это планы на 1980 год!

— Невозможно. Джинн выпущен из бутылки.

Леманский встал. Фигура в безупречном костюме нависла над столом, подавляя министра не громкостью голоса, а фактом присутствия.

— Отступать поздно. Если сейчас сказать стране, что красивая жизнь отменяется, начнутся бунты. Настоящие. Не за хлеб, а за мечту. Поэтому у министерства есть только один выход.

Владимир положил на стол папку. Тонкую, синюю, выглядящую безобидно на фоне гор министерской макулатуры.

— Что это? — Антипов покосился на папку с подозрением.

— Расчеты. И контакты смежников.

Министр фыркнул.

— Каких смежников? У нас плановая экономика! Фонды распределены на пять лет вперед!

— В папке указаны заводы оборонного комплекса, — спокойно пояснил Леманский. — Предприятия, делающие обшивку для истребителей и пульты управления для ракет. У оборонщиков есть и пластик, и хром, и нужные станки. Договоренность с Устиновым уже достигнута. Военные готовы взять заказы на гражданскую продукцию. «Вятку-Люкс» будут собирать в цехах, где вчера клепали бомбардировщики.

Антипов опешил. Лицо чиновника пошло красными пятнами. Привлечение ВПК к выпуску стиральных машин казалось ересью, нарушением всех святых устоев системы. Танки были святыней. Кастрюли — неизбежным злом.

— Это… это невозможно. Оборонка работает на безопасность Родины!

— Безопасность Родины сегодня зависит от того, сможет ли женщина купить красивое платье и нормальную технику, — отрезал Владимир. — Если быт вызывает отвращение, народ перестает любить Родину. Это аксиома.

Леманский открыл папку. Внутри лежал не только список заводов. Внутри лежал сценарий новой передачи.

— Вот второй документ. Сценарий воскресного эфира программы «Время». Тема выпуска: «Почему советская промышленность ненавидит советских женщин».

Министр побледнел. Пот выступил на лбу крупными каплями.