Хильда с ужасом смотрела на фамилии.

— Это же… это чистка, Володя. Ты стал палачом. Главным инквизитором эпохи прозрачности. Тебе будут присылать списки, а ты будешь уничтожать людей в прямом эфире.

— Я буду показывать правду, — жестко поправил Владимир Игоревич. — Если этим людям есть что скрывать, это их проблема. Я лишь включаю свет. А тараканы разбегаются сами.

Архитектор подошел к пульту селектора. Нажатие кнопки вызвало начальника службы информации.

— Готовьте студию на вторник. Свет — тот же. Жесткий. Допросный. Громову передать новые папки с материалами отдела «Зеро». Шоу продолжается.

Леманский вернулся к окну. Москва внизу жила своей жизнью, не подозревая, что судьбы элиты уже решены на этом листе бумаги. Город казался спокойным, но это спокойствие было обманчивым. Над столицей возвышалась башня — игла, пронзающая небо, всевидящее око, от которого невозможно укрыться.

Владимир Игоревич почувствовал, как тяжесть власти ложится на плечи бетонной плитой. Путь назад был отрезан. Медиамагнат умер. Родился судья, приговор которого транслируется на всю страну. И этот судья знал: однажды камера может повернуться и в обратную сторону. Но пока прожекторы светили туда, куда указывал палец Архитектора.

Стеклянный Кремль стоял прочно. Стены были прозрачны, но пуленепробиваемы. Внутри этого замка из света и лжи Владимир Игоревич Леманский оставался самым опасным человеком империи. Пятая сцена завершилась тихим шелестом бумаги — звуком, ставшим страшнее выстрела.

Ближняя дача в Кунцево, окруженная тройным кольцом охраны и вековыми елями, даже спустя годы после смерти Хозяина сохраняла ауру языческого капища. Тишина здесь была густой, осязаемой, пропитанной запахом старого паркета, воска и невыветриваемого страха. В кабинете с зелеными лампами, где еще недавно решались судьбы мира, теперь сидел Михаил Андреевич — человек в сером футляре, главный идеолог партии, прозванный «серым кардиналом». Сухая, аскетичная фигура казалась тенью, отброшенной прошлой эпохой на стены настоящего.

Владимир Игоревич вошел в кабинет не как проситель, а как партнер, несущий в руках будущее. Леманский положил на массивный дубовый стол не привычную папку с докладами, а огромный, свернутый в трубку рулон ватмана и тяжелый кофр с эскизами. Звук удара бумаги о дерево прозвучал в тишине вызывающе громко.

— Идеология требует обновления, Михаил Андреевич, — начал Архитектор без предисловий. — Газетные передовицы выцветают. Лозунги стираются из памяти через минуту после прочтения. Народу тесно в настоящем. Нации нужен миф. Великая легенда о том, кто такие эти люди, живущие на одной шестой части суши.

Идеолог поправил очки в тонкой оправе. Взгляд серых, немигающих глаз скользнул по гостю с холодным вниманием.

— У партии есть миф. Миф о Революции. О Гражданской войне. Разве этого недостаточно?

— Революция — это раскол, — жестко парировал Владимир. — Революция делит людей на красных и белых. Требуется история, которая объединит. История, уходящая корнями глубже семнадцатого года. История о том, как ковался стальной хребет империи.

Леманский развернул ватман. Бумага прижала собой стопки партийных директив. На белом поле углем и сангиной были набросаны не графики и схемы, а мрачные, пугающие своей реалистичностью образы. Бескрайняя, давящая тайга. Струги, пробивающиеся сквозь ледяные торосы. Лица казаков, изрезанные шрамами и ветрами, — лица не плакатных героев, а пиратов, конкистадоров, людей, перешагнувших через страх.

— Проект «Сибириада». Рабочее название — «Ермак», — Владимир ткнул пальцем в центральную фигуру эскиза. — Это не лубочная сказка. Это эпос. Жестокий, кровавый, честный. Американцы создали вестерн — миф о покорении Запада одиночками с кольтами. Останкино создаст истерн — миф о покорении Востока братством.

Михаил Андреевич склонился над рисунками. Тонкие пальцы коснулись изображения битвы. Художник не пожалел черной краски. Грязь, кровь, смешанная со снегом, звериный оскал войны.

— Слишком мрачно, — сухо заметил Идеолог. — Где руководящая роль… где светлое начало? Ермак здесь похож на разбойника, а не на освободителя. Советское искусство должно воспитывать, а не пугать.

— Ермак и был разбойником, — ответил Леманский, глядя прямо в линзы очков собеседника. — Но разбойник стал государственником. В этом соль. Люди устали от картонных праведников. Люди хотят видеть живую страсть. Чтобы поверить в величие страны, зритель должен увидеть цену этого величия. Не парад на Красной площади, а смертельную схватку в ледяной воде Иртыша.

Владимир Игоревич достал из кофра следующий лист. Это была карта походов, стилизованная под старинный пергамент. Стрелки ударов напоминали вскрытые вены.

— Предлагается снять не просто фильм. Предлагается снять национальную Библию в картинках. Десять серий. Бюджет, превышающий «Войну и мир» Бондарчука. Массовка — десять тысяч солдат. Настоящие крепости, которые будут сожжены в кадре. Никакой фанеры. Если по сценарию зима — группа едет на Северный Урал и мерзнет по-настоящему. Зритель должен кожей чувствовать холод тайги.

Суслов откинулся в кресле. В глазах «серого кардинала» промелькнуло сомнение, смешанное с невольным уважением к масштабу замысла. Партийный функционер привык мыслить категориями съездов и пятилеток, но Леманский предлагал мыслить веками.

— Американцы имеют Джона Уэйна, — продолжал давить Архитектор. — У американцев есть фронтир. У нас есть Сибирь. Это наш фронтир. Это место, где плавились нации, превращаясь в единый сплав. Русский, татарин, немец, поляк — в отряде Ермака не было национальностей. Была общая судьба. Этот сериал станет скрепой, которая удержит Союз крепче любых танков. Узбек в Ташкенте будет смотреть на снега Сибири и думать: «Это моя история. Это моя земля».

Идеолог снял очки и начал протирать стекла кусочком замши. Жест выдавал глубокую работу мысли. В кабинете Сталина, где каждая вещь помнила запах табака «Герцеговина Флор», решался вопрос не искусства, а большой политики.

— Партии там нет, — тихо произнес Михаил Андреевич. — В шестнадцатом веке не было райкомов.

— Партии не было. Был Дух, — Владимир понизил голос до шепота, звучащего как молитва. — Была несгибаемая воля. Разве не на этой воле стоит партия сегодня? Мы покажем фундамент. Мы покажем корни того дерева, которое выросло в семнадцатом году.

Леманский подошел к окну, за которым чернел ночной лес.

— Дайте ресурсы, Михаил Андреевич. Дайте армию. Дайте право на жестокость в кадре. И Останкино подарит стране героев, которых мальчишки будут клеить над кроватью вместо Гагарина. Мы перепишем код нации. Мы заменим страх гордостью.

В тишине кабинета громко тикали напольные часы. Маятник отсчитывал секунды, отделяющие старую, осторожную идеологию от новой — агрессивной, визуальной, имперской. Суслов надел очки. Мир снова обрел четкость в глазах хозяина кабинета.

— Жестокость должна быть оправдана целью, — наконец произнес Идеолог, и в голосе прозвучали металлические нотки. — Если кровь на экране работает на сплочение — пусть льется.

Рука Михаила Андреевича легла на эскиз с изображением Ермака.

— Карт-бланш. Госплан выделит средства по закрытой статье «Оборона». Армия обеспечит поддержку. Но, Владимир Игоревич… — взгляд Суслова стал острым, как бритва. — Если получится просто вестерн с драками, а не «хребет нации» — спрос будет не как с режиссера. Спрос будет как с врага народа.

— Получится Легенда, — ответил Леманский, сворачивая ватман. — А легенды живут вечно.

Владимир покинул дачу, чувствуя, как ночной воздух холодит разгоряченное лицо. В руках Архитектора был мандат на сотворение прошлого. Теперь предстояло самое сложное — превратить бумажные эскизы в грязь, пот и огонь. Идеологическая машина дала добро на создание советской «Игры Престолов», и колеса этой машины уже начали вращаться, перемалывая лес, людей и бюджеты ради великой иллюзии. Первая схватка завершилась подписанием контракта с вечностью в тени сталинских елей.