Главный универсальный магазин страны, укрытый стеклянным куполом инженера Шухова, напоминал в этот серый ноябрьский полдень не храм торговли, а гигантский, гудящий вокзал, где пассажиры давно потеряли надежду на отправление поезда. Под ажурными сводами, сквозь которые сочился мутный, белесый свет, стоял тяжелый, спертый дух. Пахло мокрой шерстью пальто, распаренными телами, дешевым одеколоном «Шипр» и тревожным потом тысяч людей, одержимых одной целью — достать. Не купить, не выбрать, а именно достать.

Владимир Игоревич, облаченный в неприметный серый плащ и простую драповую кепку, надвинутую на самые брови, медленно двигался сквозь людскую реку. Охрана осталась у входа. Лимузин ждал на улице. Здесь, в чреве советского быта, Архитектор был чужаком, шпионом, спустившимся с небес эфирной реальности на грешную, утоптанную землю.

Взгляд из-под козырька фиксировал детали с безжалостностью документальной камеры. Лица прохожих были серыми, озабоченными, лишенными улыбок. Взгляды рыскали по витринам, выискивая заветные таблички «Товар в наличии». Красота архитектуры — мостики, лепнина, фонтан — существовала отдельно от толпы. Люди не смотрели вверх. Люди смотрели под ноги и на прилавки.

Гул нарастал по мере приближения к секции женского трикотажа. Очередь, похожая на многоголовую гидру, извивалась вдоль перил второго этажа, пульсируя агрессией и усталостью. Сотни женщин — молодых и старых, интеллигентных и простых, закутанных в пуховые платки — стояли плечом к плечу, боясь потерять сантиметр отвоеванного пространства.

Владимир остановился у колонны, стараясь слиться с тенью. Картина, развернувшаяся перед глазами, вызывала физическую тошноту.

В центре давки, за деревянным прилавком, потная продавщица с халой на голове выбрасывала на прилавок товар. Слово «выбрасывала» подходило идеально. Из картонных коробок на свет божий извлекались предметы женского туалета, способные убить любое либидо на расстоянии пушечного выстрела.

Это были панталоны. Громадные, бесформенные изделия грязно-розового цвета, сшитые из грубого хлопка с начесом. Резинки, вшитые в пояс, напоминали жгуты для остановки кровотечения. Швы были грубыми, кривыми. Ткань выглядела так, словно была создана для обшивки танков, а не для соприкосновения с нежной женской кожей.

— Больше двух штук в одни руки не давать! — визжала продавщица, швыряя очередную пару в толпу. — Гражданки, не наваливайтесь! Товар заканчивается!

Толпа взвыла. Интеллигентность слетела с лиц мгновенно. Началась битва. Женщина в потертом берете вцепилась в край розового парашюта, который тянула на себя грузная дама в пальто с чернобуркой.

— Вас тут не стояло! — крик перешел в ультразвук. — Я занимала за мужчиной в шляпе!

— Ушла, значит, место потеряла! Отпусти, дрянь!

Владимир Игоревич смотрел на эту свару с ужасом, которого не испытывал даже во время жестких политических эфиров. Здесь, у прилавка с уродливым бельем, происходило унижение человеческого достоинства, гораздо более страшное, чем цензура. Страна, запустившая спутник, страна, победившая фашизм, заставляла своих женщин, своих матерей и жен драться за право носить уродливые мешки.

Взгляд Архитектора скользнул по лицу молодой девушки, зажатой в толпе. В глазах покупательницы стояли слезы бессилия. Девушка была красива — той естественной, русской красотой, которую воспевали поэты. Но эта красота была упакована в мешковатое пальто, а в руках бедняга сжимала добытый трофей — те самые панталоны цвета бедра испуганной нимфы, умершей от тоски.

Внутри Владимира что-то перевернулось.

Контраст был невыносимым. Вечером, на экранах «Горизонта», эти люди видели красивую жизнь. Видели ведущих в безупречных костюмах, видели актрис в сияющих платьях, видели историю покорения Сибири, снятую с голливудским размахом. Телевидение обещало величие. Телевидение обещало сказку. А реальность предлагала вот это. Грязь. Грубость. Убожество.

Этот диссонанс был миной замедленного действия. Нельзя бесконечно кормить народ духовной пищей и имперскими мифами, если быт вызывает отвращение. Рано или поздно красивая картинка в телевизоре начнет раздражать. Ложь станет очевидной. Если Империя не может сшить нормальные трусы, грош цена такой Империи.

Владимир отступил от колонны. Дышать в этом спертом воздухе стало невозможно. Запах унижения въедался в одежду, в кожу, в мысли.

Происходящее было не просто дефицитом. Это была эстетическая диверсия. Серые улицы, серые одежды, серые лица — всё это работало против режима сильнее, чем все радиостанции «Голос Америки» вместе взятые. Убожество быта убивало мечту. Убивало самоуважение.

Архитектор развернулся и быстро пошел к выходу, расталкивая встречный поток. Нужно было выбираться отсюда. На свежий воздух. В мир, где можно дышать.

На улице, у бровки, стояла черная «Чайка». Водитель, заметив шефа, выскочил, распахивая заднюю дверь. Владимир Игоревич рухнул на кожаное сиденье, срывая с головы ненавистную кепку.

— В Останкино, — приказ прозвучал глухо, сквозь стиснутые зубы. — Быстро.

Машина рванула с места, вливаясь в поток. За тонированным стеклом поплыли стены Кремля. Но мысли Леманского были не о политике. Перед глазами стояла та девушка с панталонами в руках. Символ поражения системы.

Рука Архитектора сжалась в кулак, ударив по мягкому подлокотнику.

Так продолжаться не может. Мало контролировать новости. Мало контролировать прошлое. Чтобы удержать власть над умами, нужно захватить власть над вещами. Нужно объявить войну серости. Нужно заставить неповоротливого, жирного монстра плановой экономики производить не только чугун, но и красоту.

Владимир достал блокнот. Золотая ручка «Parker» зависла над бумагой. На чистом листе появилось первое слово: «Дизайн». Затем второе: «Диктатура».

Если заводы не умеют делать красиво, телевидение заставит. Картинка станет первичной. Сначала будет создан образ вещи — идеальной, желанной, сексуальной. А потом этот образ будет навязан промышленности под угрозой народного гнева.

«Горизонт» станет витриной несуществующего магазина. И этот магазин должен открыться в реальности, иначе вся конструкция рухнет под тяжестью розовых панталон.

Владимир Игоревич откинулся на спинку сиденья. Взгляд стал холодным и расчетливым. Жалость к униженным женщинам в ГУМе трансформировалась в холодную решимость главного конструктора реальности. Эпоха аскетизма закончилась. Начиналась эпоха принудительного комфорта.

Секретный этаж Останкинского телецентра, отсутствующий на планах БТИ и в штатном расписании, встречал посетителей стерильной, режущей глаза белизной. Здесь не было привычных ковровых дорожек, дубовых панелей и портретов вождей. Стены, пол и потолок сливались в единое, светящееся пространство, напоминающее интерьеры космической станции из фантастических романов Ефремова. Воздух пах не пылью и табаком, а озоном, дорогим растворителем и свежим кофе.

В центре огромного зала, заставленного чертежными кульманами и столами для макетирования, собралась пестрая, испуганная публика. Владимир Игоревич лично отбирал кадры для КБ «Будущее». В группу вошли не заслуженные конструкторы с орденами, привыкшие штамповать трактора, а изгои советской индустрии. Абстракционисты, чьи выставки разгоняли бульдозерами. Стиляги-модельеры, шьющие яркие пиджаки в подпольных ателье. Студенты Строгановки, отчисленные за «низкопоклонство перед Западом».

Люди жались друг к другу, ожидая ареста или проработки. Вместо милиции в зал вошел Леманский. В руках Архитектор держал сверток из грубой оберточной бумаги.

Владимир подошел к центральному столу, покрытому белоснежным пластиком. Сверток с глухим стуком упал на поверхность. Бумага развернулась. На всеобщее обозрение выпали те самые грязно-розовые панталоны, купленные час назад в ГУМе. Уродливое изделие советской легкой промышленности выглядело на фоне футуристического интерьера как кусок сырого мяса в операционной.