— Вот это, — голос Владимира прозвучал спокойно, но от холода интонации художники вздрогнули, — лицо нашей эпохи. Не спутник. Не балет. А вот эти штаны с начесом, за которые женщины дерутся в очередях.

Леманский обвел взглядом присутствующих.

— Страна научилась расщеплять атом. Страна строит гигантские плотины. Но страна не может сшить красивое белье и сделать удобный утюг. Быт убивает идеологию. Серость съедает душу. Задача присутствующих — изменить реальность.

Из толпы вышел молодой парень в вельветовом пиджаке и очках в роговой оправе — талантливый промдизайнер, прозябавший в бюро по проектированию сеялок.

— Изменить реальность? — переспросил юноша, опасливо косясь на панталоны. — Но заводы связаны ГОСТами. Оборудование устарело. Технологи не пропустят сложные формы. Пластмасс нет. Красителей нет. Мы можем нарисовать космос, но промышленность выдаст вот это…

Дизайнер ткнул пальцем в розовый трикотаж.

— Промышленность никого не интересует, — жестко оборвал Владимир Игоревич. — Здесь собрались не инженеры-технологи. Здесь собрались сказочники.

Архитектор подошел к чистому листу ватмана, закрепленному на кульмане. Взял толстый черный маркер.

— КБ «Будущее» не занимается внедрением. КБ создает миф. Требуется нарисовать мир, которого нет. Холодильник, похожий на «Кадиллак», а не на сейф. Пылесос, выглядящий как луноход. Платье, достойное Жаклин Кеннеди, но с биркой «Большевичка».

— Но это обман! — воскликнула девушка с высокой прической «бабетта» и густо накрашенными ресницами. — Если показать людям то, чего нельзя купить, начнется бунт!

— Начнется спрос, — парировал Леманский. — Ажиотажный, бешеный спрос. Сначала создается Картинка. Образ. Мечта. Этот образ транслируется на сто миллионов экранов. Женщины увидят кухню будущего. Мужчины увидят приемник, который приятно взять в руки. Люди захотят эти вещи. И тогда…

Владимир сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— И тогда неповоротливым министрам придется это сделать. Госплан прогнется под диктатурой эстетики. Мы не будем ждать, пока заводы дорастут до дизайна. Мы заставим заводы бежать за картинкой, высунув язык.

Архитектор схватил маркер и размашистым движением перечеркнул воздух.

— Забудьте про экономию материалов. Забудьте про «технологичность». Рисуйте так, чтобы вещь хотелось украсть. Чтобы вещь хотелось облизнуть. Эротика потребления. Секс в линиях корпуса. Глянец, хром, яркие цвета. Советский человек должен захлебнуться цветом.

Слова упали на благодатную почву. В глазах изгоев, привыкших рисовать плакаты «Слава труду» и проектировать крышки для люков, загорелся огонь. Этим людям предложили не просто работу. Людям предложили стать демиургами новой, глянцевой вселенной.

Закипела работа. Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Исчез страх. Появился азарт — пьянящий, творческий, безумный. Зашуршала бумага. Заскрипели карандаши и фломастеры, специально выписанные из-за границы.

Парень в вельветовом пиджаке схватил уголь и начал набрасывать эскиз стиральной машины. Но это был не привычный бак с винтом. На бумаге рождался обтекаемый, космический агрегат с круглым иллюминатором, похожим на глаз циклопа. Корпус сиял хромом и белой эмалью.

Рядом девушка-модельер, забыв о прическе, лихорадочно кроила прямо на манекене кусок ярко-алой ткани. Ножницы лязгали, отсекая лишнее, уничтожая мешковатость, создавая силуэт, подчеркивающий талию и грудь. Рождался стиль «советский нью-лук» — вызывающий, дерзкий, буржуазный по форме, но социалистический по прописке.

Владимир Игоревич ходил между столами, наблюдая за рождением иллюзии.

— Смелее! — подстегивал Архитектор. — Почему тостер квадратный? Сделать обтекаемым. Добавить цвет. Пусть будет оранжевым. Пусть кричит о радости жизни.

На соседнем столе рождался макет транзисторного приемника. Вместо унылого кирпича из черного карболита художник лепил из пластилина изящную, карманную вещицу мятного цвета с золотой шкалой настройки. Вещь, которую хочется держать в руках. Вещь-игрушку.

— Это невозможно отлить в формы, — пробормотал автор макета, глядя на творение с восторгом и ужасом. — Слишком много поднутрений. Пресс-форма будет стоить миллионы.

— Плевать на стоимость, — Владимир взял пластилиновый макет. Тяжесть прототипа приятно холодила ладонь. — В кадре это будет выглядеть божественно. А как это сделают в металле — головная боль товарища Коржакова.

К вечеру стерильный зал превратился в выставку достижений несуществующего хозяйства. Стены были увешаны эскизами. На столах стояли макеты техники, достойной двадцать первого века. Это был СССР, которого не было, но который теперь обязан был появиться.

Мир розовых панталон был приговорен к смерти здесь, среди обрезков ватмана и запаха маркеров. Леманский смотрел на нарисованный мир и понимал: это оружие страшнее ядерной бомбы. Бомба разрушает города. Красивая вещь разрушает идеологию аскетизма. Сегодня в КБ «Будущее» был запущен вирус потребления, и вакцины от этого вируса у старой гвардии не существовало.

Владимир подошел к окну, за которым сгущалась реальная, серая московская ночь. В стекле отражались яркие пятна эскизов за спиной. Диктатура Уюта начала свой разбег. Оставалось только показать эту галлюцинацию стране, и страна сама снесет старые прилавки в погоне за мечтой.

Съемочный павильон номер шесть погрузился в густую, бархатную темноту, разрезаемую лишь кинжальными лучами прожекторов. В центре этого светового пятна, словно идол в языческом храме, стоял объект поклонения. Это была не ракета и не статуя вождя. На вращающемся подиуме, сияя хромом и белоснежной эмалью, возвышалась стиральная машина «Вятка-Люкс».

Агрегат, рожденный фантазией безумных дизайнеров из КБ «Будущее» всего сутки назад, выглядел пришельцем из двадцать первого века. Обтекаемые бока, космический иллюминатор из тонированного стекла, сенсорная панель (нарисованная, но выглядящая пугающе достоверно) — все кричало о роскоши. В реальности внутри красивого корпуса царила пустота. Мотора не существовало. Барабан приводился в движение вручную техником, спрятавшимся за задней стенкой декорации. Но камера не видит изнанки. Камера видит только мечту.

Владимир Игоревич расхаживал вдоль границы света и тени. Архитектор был спокоен и сосредоточен, как хирург перед операцией на открытом сердце общества. Сегодня снимался не просто рекламный ролик. Снималась инъекция желания.

На площадке, рядом с чудо-машиной, стояла Елена — прима Театра сатиры, женщина с лицом ангела и повадками светской львицы. Актриса была облачена в то самое алое платье «нью-лук», скроенное накануне. Ткань облегала талию, пышная юбка создавала силуэт цветка. Никаких халатов. Никаких бигуди. Советская домохозяйка в кадре должна была выглядеть как голливудская звезда, случайно зашедшая на кухню выпить шампанского.

— Стоп! — голос Леманского хлестнул по тишине, прерывая репетицию. — Не годится. Слишком бытово. Слишком хозяйственно.

Владимир шагнул в круг света.

— Елена, задача понята неверно. Героиня не стирает белье. Героиня не работает. Женщина наслаждается властью над техникой. Движения должны быть плавными, ленивыми. Это не загрузка грязных рубашек мужа. Это ритуал. Танец.

Леманский подошел к макету машины и провел ладонью по глянцевой поверхности.

— Касаться кнопки нужно нежно. Едва-едва. Словно клавиши рояля. Машина сделает все сама. Зрителю нужно продать не чистоту. Зрителю нужно продать свободное время. Продать чувство собственного достоинства. Показать, что стирка — это не каторга с тазом и теркой, а минутное дело между маникюром и театром.

Актриса кивнула, поправляя локон. Елена понимала задачу. Женщина сама мечтала о такой машине, прекрасно зная, что перед глазами — лишь красивая коробка из фанеры и пластика. Но верить хотелось.

— Степан, — Владимир обратился к оператору, застывшему за окуляром тяжелой камеры. — Свет. Больше бликов на хроме. Иллюминатор должен сиять как драгоценный камень. Снимать через легкий фильтр. Картинка должна быть чуть-чуть в дымке, как во сне. Эротизм потребления. Понятно?