— Взгляни, Володя, — Степан, чье лицо было измазано машинным маслом, указал на экран. — Мы научились «чистить» сигнал с западных спутников и радиорелейных линий. Картинка из Парижа еще плывет, но Лондон мы уже берем почти чисто.

На мониторе возникли кадры: залитые неоном улицы Пикадилли, обтекаемые силуэты новых «Ягуаров» и люди, чьи движения казались непривычно раскованными. Это было «Окно в мир», которое Леманский планировал распахнуть перед советским зрителем — не для того, чтобы ослепить его блеском капитализма, а чтобы привить вкус к глобальному прогрессу.

— «Международная панорама», — произнес Владимир, пробуя название на вкус. — Хильда, нам нужно не просто показывать хронику. Нам нужно создать контекст. Мы будем транслировать их технологические выставки, их архитектурные конкурсы, их моду. Но подавать это будем под соусом «изучения опыта для ускорения нашего развития».

Хильда выпрямилась, поправляя съехавшие на кончик носа очки. Ее взгляд был аналитическим, лишенным эмоций.

— Ты предлагаешь опасный контраст, Владимир. Если мы покажем их бытовую технику и дизайн автомобилей без должной идеологической «упаковки», наш зритель почувствует себя обделенным. Это породит не соревнование, а глухое недовольство качеством отечественного ширпотреба.

— Именно этого я и добиваюсь, — Леманский подошел к телетайпу, пропуская ленту сквозь пальцы. — Недовольство — лучший стимул для реформ. Когда директор завода в Горьком увидит в прайм-тайме, какие машины делают в Детройте, он не сможет больше оправдывать свой брак «трудностями послевоенного восстановления». Мы создадим общественное давление через экран. Мы покажем Запад не как врага, а как высокую планку, которую мы обязаны перепрыгнуть.

Степан хмыкнул, вытирая руки ветошью.

— Ты хочешь использовать их картинку как кнут для наших бюрократов? Смело. Но Шепилов потребует «загнивания». Где мы возьмем кадры трущоб и забастовок, если ты заставляешь меня ловить только блеск и хром?

— Мы дадим им забастовки, Степа, — Владимир цинично усмехнулся. — Но мы покажем рабочих в Лионе, которые бастуют в чистых комбинезонах и ездят на демонстрации на собственных мотороллерах. Зритель сам сделает выводы. Наша задача — расширить горизонт. Мы внедрим рубрику «Зарубежные патенты» внутри «Формулы жизни». Будем разбирать их открытия, заставляя наших ученых двигаться быстрее.

Хильда подошла к столу, на котором лежали бобины с широкой магнитной лентой.

— Технически мы готовы. Мы можем перехватывать их передачи и монтировать их так, что закадровый голос будет направлять мысль зрителя в нужное нам русло. Но мне нужны люди, знающие языки и не боящиеся того, что они увидят.

— Я подберу штат из МГИМО и Иняза, — отрезал Леманский. — Это будут молодые ребята, для которых мир — не карта с флажками, а живой организм. Мы станем первыми, кто покажет Евровидение — как пример «массовой культуры, которую нужно изучать, чтобы противопоставить ей наше искусство».

Владимир подошел к монитору, на котором застыл кадр с современной парижской виллой: стекло, бетон, много света.

— Посмотри, Хильда. Алина хочет перенести эту чистоту линий в наши студии. Если мы объединим визуальный ряд «оттуда» с нашим интеллектуальным наполнением «здесь», мы создадим продукт, который нельзя будет выключить. Мы превратим Шаболовку в главный информационный хаб Евразии.

Степан включил воспроизведение. На экране замелькали кадры скоростных поездов, пронзающих Альпы.

— Нам потребуются мощные передатчики, чтобы транслировать это на всю страну без потери качества, — заметил оператор. — Иначе вся твоя «эстетика прогресса» превратится в кашу из помех.

— Деньги будут, — Владимир посмотрел на своих друзей. — Завтра я иду в Кремль. Я объясню им, что «Международная панорама» — это наше главное оружие в холодной войне. Они думают, что это будет оружие нападения, а я сделаю его инструментом просвещения. Мы научим людей сравнивать. А человек, который умеет сравнивать, — это человек, которого труднее обмануть.

Хильда посмотрела на Владимира с тихим восхищением, смешанным с тревогой.

— Ты строишь очень сложную конструкцию, Владимир. Ты уверен, что сможешь удержать равновесие, когда оба мира начнут проникать друг в друга через твой экран?

— Равновесие удерживает тот, кто контролирует точку обзора, — Леманский коснулся экрана пальцем. — А точка обзора находится здесь, в этом подвале.

Третья сцена завершилась гулом оживающей аппаратуры. Владимир покинул отдел, чувствуя, как пазл великой сетки вещания заполняется самым опасным и манящим компонентом — реальностью большого мира. Он прорубил окно, и теперь оставалось лишь научить страну правильно в него смотреть.

Аппаратная Второй студии напоминала операционную перед сложнейшим вмешательством. Воздух был пересушен кондиционерами, в темноте ярко светились экраны контрольных мониторов, а Владимир Игоревич сидел перед пультом, вслушиваясь в ритм дыхания съемочной площадки через наушники. Сегодня он тестировал не технику и не декорации, а саму человеческую природу — «эффект присутствия», концепцию, которая должна была превратить диктора из государственного громкоговорителя в близкого друга каждой советской семьи.

За стеклом, в сиянии софитов, сидела молодая женщина — новый диктор, отобранная Леманским из сотен претенденток. У нее не было классической монументальной красоты актрис тридцатых годов; ее лицо обладало подвижностью, теплотой и тем, что Владимир называл «пробивающей силой взгляда».

— Камера два, возьми крупный план. Еще ближе, — скомандовал Владимир. — Степан, мне нужны ее зрачки. Зритель должен видеть, как она сопереживает тексту.

Степан, плавно ведя камеру на своей модернизированной тележке, сократил дистанцию до критической. На мониторе лицо женщины заняло всё пространство. Были видны мельчайшие нюансы мимики, легкое подрагивание ресниц.

— Теперь слушай меня внимательно, — Владимир нажал кнопку внутренней связи, и его голос зазвучал прямо в ухе диктора. — Перестань читать «на страну». Забудь о миллионах. Представь, что перед тобой сидит один человек. Он пришел с завода, он устал, у него на кухне кипит чайник. Ты не рапортуешь ему — ты делишься с ним новостью. Посмотри прямо в объектив. Это не линза, это его глаза.

Диктор заметно напряглась, но, поймав спокойный, гипнотический взгляд Леманского через стекло, вдруг расслабилась. Она чуть наклонилась вперед, сокращая дистанцию, которую десятилетиями выстраивал официальный официоз.

— Добрый вечер, — произнесла она, и ее голос лишился металлических ноток. — Сегодня в Москве выпал первый снег. Казалось бы, обычное дело, но посмотрите, как преобразились наши бульвары…

Владимир в аппаратной едва заметно улыбнулся. Это была магия. Психология парасоциальных отношений, о которой он знал из своего будущего, начала работать в 1954-м. Ведущая не вещала — она входила в дом.

— Видишь, Степа? — шепнул Владимир оператору. — Мы меняем дистанцию власти. Мы делаем ее человечной. Если человек полюбит этого диктора, он примет от нее любую информацию — и о физике Хильды, и о международной панораме. Мы создаем кумиров, чей авторитет будет базироваться не на партийном билете, а на личной симпатии.