Хильда коснулась пальцем слота «Вечерний диалог».

— Здесь должна быть я?

— Здесь должна быть истина, Хильда. Поданная через твой голос. Ты — наш интеллектуальный эталон. Рядом с тобой в сетке я поставлю программу о искусстве. Так мы создадим связку: Наука и Культура. Идеология окажется зажатой между ними и будет вынуждена соответствовать их уровню, а не опускать их до своего.

Владимир откинулся на спинку кресла. Его цинизм теперь был направлен на благо: он технично выстраивал ловушку для системы, используя ее же ресурсы для гуманизации общества. Сетка вещания была его плацдармом. Завтра он понесет этот план Шепилову, представив его как «идеальный инструмент контроля над массами». И чиновники подпишут его, не осознавая, что подписали приговор серости и догматизму.

— Иди отдыхать, Хильда, — мягко сказал Владимир. — Завтра мы начнем заполнять эти клетки жизнью.

Когда она ушла, Владимир долго смотрел на чертеж. Он чувствовал себя демиургом, управляющим вниманием миллионов. Послезнание превратило его в архитектора сознания. Сетка была готова. Теперь оставалось наполнить её светом, который невозможно будет погасить простым щелчком рубильника.

Владимир выключил лампу. В темноте кабинета карточки на ватмане казались маленькими светящимися окнами в будущее, которое он только что спроектировал.

Мастерская Алины, расположенная в мансардном этаже старого здания телецентра, была заполнена предрассветным сизым светом. Здесь пахло терпким льняным маслом, свежеструганным деревом и крепким кофе, который Владимир только что принес из буфета. На мольбертах и длинных столах были разложены эскизы будущих заставок, макеты студий и образцы тканей. Владимир медленно прохаживался между ними, и его шаги по деревянному полу звучали мягко, почти вкрадчиво.

Алина стояла у окна, рассматривая на свет тонкую кальку с геометрическим орнаментом. Ее лицо было сосредоточенным, а пальцы, испачканные в графите, безостановочно вертели угольный карандаш.

— Эстетика — это не просто украшение, Аля, — начал Владимир, останавливаясь у макета студии «Кинопанорамы». — Это инструмент форматирования реальности. Наша сетка вещания, которую я расчертил ночью, — это скелет. Твоя задача — нарастить на него плоть, которая будет выглядеть не как казенный костюм, а как высокая мода будущего.

Алина обернулась, и в ее глазах отразился холодный блеск утреннего неба.

— Ты хочешь, чтобы рабочий из Челябинска, придя со смены, смотрел на минимализм и абстрактные формы? Ты ведь понимаешь, Владимир, что это вызовет у них если не отторжение, то глухое недоумение. Они привыкли к плюшу, золоченым багетам и тяжелым портьерам — к тому, что в их понимании означает «богатство» и «культура».

Владимир подошел к жене и взял из ее рук кальку. Он провел пальцем по четким, лаконичным линиям рисунка.

— Именно поэтому мы должны это сделать, — голос Леманского стал жестким. — Плюш и позолота — это эстетика застоя и мещанства. Мы строим общество, которое полетит в космос. В ракете нет места для бархатных штор. Если мы покажем им этот модернизм десять раз как символ успеха, ума и прогресса, на одиннадцатый раз они сами начнут презирать безвкусицу своих коммуналок. Телевидение станет главным диктатором вкуса. Мы введем моду на интеллект через визуальные образы.

Он разложил на столе эскиз межпрограммной заставки: стилизованное изображение антенны на фоне восходящего солнца, выполненное в стиле советского конструктивизма, но с мягкостью линий, доступной только современному взгляду.

— Посмотри сюда, — Владимир указал на пустые пространства в кадре. — Воздух. Нам нужно много воздуха. Зритель должен чувствовать, что экран — это не коробка, а окно в просторный мир. Студия «Кинопанорамы» должна быть решена в светлых тонах, с низкими креслами и скрытым светом. Никаких трибун. Никакого доминирования ведущего над зрителем. Мы приглашаем их к диалогу равных.

Алина вздохнула, присаживаясь на высокий табурет.

— Ты говоришь как демиург, Володя. «Мы приучим их», «мы заставим». Ты уверен, что имеешь на это право? Перекраивать восприятие миллионов людей только потому, что тебе кажется это правильным?

Владимир поставил чашку кофе перед женой и сел напротив. Его взгляд был сухим и ясным.

— У меня есть знание того, что произойдет, если этого не сделать, — ответил он. — Если оставить культуру в руках тех, кто считает эталоном лепнину в метро, мы застрянем в прошлом навсегда. Я хочу внедрить эстетику как инъекцию. Через «Театр на экране», через концерты классической музыки, где фон будет напоминать картины Кандинского или Малевича, но поданные как «достижения инженерной мысли». Мы замаскируем искусство под прогресс.

Он перебрал эскизы костюмов для дикторов. Никаких мешковатых пиджаков. Приталенные силуэты, узкие галстуки, платья с четким кроем.

— Диктор должен стать иконой стиля, — продолжал Владимир. — Каждая женщина в Союзе должна хотеть такую же стрижку, как у нашей ведущей новостей. Каждый мужчина должен подсознательно стремиться к той сдержанной элегантности, которую мы покажем в прайм-тайме. Мы создаем новый тип советского человека — интеллектуального аристократа.

Алина взяла кисть и начала наносить тонкий слой краски на макет.

— Это будет красиво, Владимир. Но это будет и очень холодно. Ты создаешь мир, в котором нет места для несовершенства.

— Несовершенства и так достаточно на улицах, — отрезал Леманский. — Телевидение должно быть идеалом. Храмом, куда заходят, чтобы смыть с себя серую повседневность. Твои декорации — это литургия этого храма.

Он подошел к окну и посмотрел на Шаболовскую башню, возвышавшуюся над крышами.

— Мы начнем с заставки «Вечернего диалога». Я хочу, чтобы там была игра теней и света, как в нуарных фильмах, но с оптимистичным финалом. Чтобы музыка Шостаковича или Прокофьева ложилась на твои визуальные ряды так, будто они всегда были единым целым. Мы приучим их к сложной гармонии.

Алина посмотрела на мужа, и в ее взгляде промелькнула тень страха, смешанного с восхищением.

— Иногда мне кажется, что ты не человек из будущего, а инженер, который собирает огромный часовой механизм. И мы все — только шестеренки в нем.

— Шестеренки не умеют чувствовать красоту, — Владимир улыбнулся и коснулся ее плеча. — А ты умеешь. Поэтому ты здесь.

Он покинул мастерскую, когда солнце уже полностью залило комнату. План визуальной экспансии был утвержден. Владимир шел по коридору, представляя, как через несколько месяцев эти образы ворвутся в каждый дом, бесшумно и неотвратимо меняя вкус нации. Он был циничен в методах, но его цель была выше политики. Он строил мир, где красота и интеллект становились единственной валютой, имеющей значение.

Вторая сцена подошла к концу. Леманский обеспечил содержанию достойную форму. Теперь оставалось прорубить «Окно в мир», используя ресурсы Хильды и Степана.

Секретный технический отдел, расположенный в полуподвальном помещении Шаболовки, напоминал не то пункт радиоперехвата, не то лабораторию алхимиков новой эры. Здесь, за бронированной дверью, гул мощных вентиляторов перекрывал стрекот телетайпов, выплевывающих ленты с новостями Reuters и Associated Press. Владимир вошел в помещение, чувствуя, как сухой, наэлектризованный воздух холодит кожу. В центре зала, окруженная осциллографами и мониторами с зеленоватым свечением, Хильда колдовала над массивным устройством записи — экспериментальным видеомагнитофоном, который Степан притащил из недр какого-то закрытого НИИ.