Мишка двигался в слепую зону. Он хотел обойти вывороченный дуб с тыла, чтобы напасть на подрывника со спины.

Человек Пророка сейчас смотрит в свою щель, только на меня. Скорее всего, он убрал руку с машинки и вытащил оружие. Приготовился. Если сунусь слишком близко, у него не будет выхода. Придется стрелять.

Я подобрался совсем вплотную.

– О, нашел! – радостно гаркнул прямо в темную, узкую расщелину между двумя переплетенными корневищами.

И тут диверсант не выдержал. Нервы сдали.

Из темной, вытянутой дыры на меня смотрел ствол пистолета.

Я не стал вскакивать или орать. Просто посмотрел прямо туда, в узкую щель. В этот ствол. Совершенно трезвыми глазами.

А вот усмешку сдержать не смог.

Подрывник всё понял. Что перед ним вовсе не пьяный придурок. Что его позиция вскрыта. Что надо действовать.

Я тоже все понял. Сейчас он выстрелит. Все-таки рискнёт. Деваться ему некуда. Значит, сразу за выстрелом, нажмет ручку подрывной машинки.

Успеет ли Карась?

В темноте блеснула тусклая желтая вспышка. Раздался звук хлопка. Почему-то тише, чем я ожидал. Может, это дождь приглушил. А может, мне просто так показалось.

Я резко дернулся вправо, пытаясь уйти с линии огня. Но рефлексы тела шифровальщика Соколова снова безжалостно меня предали. Мышцы сработали на долю секунды медленнее, чем приказал разум.

В левое плечо ударило так сильно, будто туда с размаху вхреначили чем-то очень тяжёлым. Меня развернуло на месте и швырнуло на спину.

Но диверсанту этот выстрел уже не помог.

Ровно в тот момент, когда он нажал на спуск, за его спиной выросла тень. Карасев успел. Я видел, как Мишка приставил ТТ к затылку подрывника. Остальное – уже происходило без меня.

В глазах потемнело от острой, обжигающей боли. Она волной прокатилась от ключицы до самого затылка. Дыхание перехватило.

Я судорожно пытался вдохнуть ртом сырой воздух.

– Лежать, мразь! Руки за спину, сказал! – донесся сверху рёв Карасева.

Потом – глухой звук удара рукояткой пистолета по кости. Взрывник жалобно заскулил.

Всё. Получилось. Мы справились.

«Полуторку» немилосердно швыряло на ухабах раскисшей лесной дороги. Мы двигались в сторону Свободы. На двух машинах. Часть бойцов осталась караулить периметр в ожидании сапёров. Порядка пяти человек уехали с нами.

Так решил Левин. У него, видимо, были свои какие-то стратегические планы. Нас в них не посвятили. Думаю, капитан просто опасался, что по дороге могут напасть еще какие-нибудь диверсанты.

Я сидел на деревянной лавке, привалившись здоровым боком к мокрому брезентовому тенту. Дождь настойчиво барабанил по кузову, но он меня уже не особо волновал. Впрочем, как и Карасева. Мы оба снова выглядели похожими на восставших из могил упырей. Грязные, промокшие до нитки, по уши в листве и мусоре.

Каждое попадание в яму отдавалось в моем левом плече тупой, пульсирующей вспышкой. После того, как старлей скрутил подрывника, меня, конечно, перевязали. Первая помощь, чтоб не истек кровью.

Напротив, покачиваясь в такт движению, устроились трое бойцов из оцепления. Усталые, грязные, хмурые. Автоматы зажаты между колен.

Они молчали, но косились в нашу с Карасем сторону тяжелыми взглядами. Парни уже знали, что больше часа сидели задницами на ОЗМ. И знали, кто именно помог им не отправится к праотцам.

Забавно, но никто из них не кинулся с объятиями и благодарностями. Они отнеслись к случившемуся, как в обычной, повседневной ситуации. То, что в мирной жизни кажется героическим поступком, на войне считается нормой.

Хотя, Левин все же руку пожал. И мне, и Карасю. Сказал всего одну фразу:

– Молодцы.

Я покосился на старлея. Он сидел рядом со мной, курил. Мишка прятал огонек «беломорины» в кулаке, чтоб не попала вода. Затягивался глубоко, жадно. Смотрел в одну точку на грязном полу кузова и напряжённо что-то анализировал.

Думаю, тот факт, что я самовольно подставился под пулю, на Карася произвел сильное впечатление. Этот поступок рушил теорию о моем предательстве.

Интересно, о чем он сейчас думает? О том, что завалил целого майора ГУКР? Это так-то не шутки. Или о том, что его напарник – мутный хрен с горы? А может о человеке, который был готов положить два десятка бойцов просто так? Потому что подрывником оказался обычный гражданский. Чему Мишка сильно удивился.

– Ты?! – орал он, когда тряс гниду, – Какого хрена?! Зачем?!

Когда Левин выскочил из кустов вместе со своими парнями, когда они оттащили старлея от подрывника, выяснилось, что человек Пророка – житель Свободы. Из тех, которые занимаются бытовыми вопросами. Истопник. Почему он вдруг взял пистолет, пошел в лес и приготовился сделать большой «Бум!» – только предстояло узнать.

Предателя, скрученного, как колбасу, скулящего от боли, загрузили во вторую машину, к Левину. Карась «случайно» сломал истопнику руку. Пленного везли под личным контролем капитана и двух бойцов, как самую большую драгоценность. Так понимаю, допрашивать его будут сразу, по прибытию на место.

Со мной Карась больше не перекинулся ни словом. Даже когда мне оказывали первую помощь, Мишка просто стоял в стороне и смотрел на меня с каким-то странным, непонятным выражением.

Левин тоже не стал задавать никаких вопросов. Когда я попытался что-то ему пояснить, он резко махнул рукой:

– В Управлении, Назарову отчитаетесь.

В общем-то, момент этого отчета становился все ближе. Еще пять минут по тряской дороге и мы въехали на территорию Свободы. Грузовик затормозил у здания бывшей школы.

Бойцы молча повыпрыгивали из кузова, сразу подбежали к первой машине, где сидел Левин.

Карась тяжело вздохнул и выбрался следом. Бросил окурок в лужу, протянул мне руку.

– Давай, лейтенант. Не задерживай.

Я сцепил зубы, неловко перевалился через борт и тяжело спрыгнул на землю. В глазах на секунду потемнело. Плечо прострелило адской болью.

У входа в Управление уже началась суета. Левин успел что-то сказать дежурным. Потом, как я и думал, сразу поволок пленного истопника в подвал. Значит, через несколько минут Котов и Назаров узнают о случившемся. Черт… А мы с Карасевым так ничего и не обсудили. Хреново. Очень хреново.

Честно говоря, думал, Мишка попытается выяснить правду о случившемся до прибытия в штаб. В лесу он отчего-то упорно держался в стороне. В машине – тупо молчал. Хотя… там эти трое сидели, таращились на нас.

Я мысленно усмехнулся. До меня только дошло. Вот, зачем Левин их посадил. Чтоб они посмотрели и послушали, будем ли мы со старлеем что-нибудь обсуждать. Так-то ситуация неоднозначная.

Сделал шаг к крыльцу, но Карась жестко ухватил меня за здоровое предплечье.

– Куда намылился?

Я обернулся, посмотрел на старлея. Физиономия у него была хмурая, но вроде бы не злая. Скорее озадаченная.

– К Назарову. Докладывать.

– Ага. Непременно. Ты на себя посмотри. На ногах еле стоишь. Сначала в санчасть. Надо с ранением разобраться. Потом доклад. Шагай, Соколов. Я Левина сразу предупредил, что по прибытию отведу тебя к докторам. Если помрешь до того, как перед начальством появимся, мне за тебя башку открутят.

Спорить не было сил.

Карась подхватил меня под руку и потащил к зданию старой земской больницы, где располагается медсанбат. Благо, идти недалеко. В Свободе вообще все недалеко.

Я, конечно, бодрился и делал вид, что крепко стою на ногах. На самом деле, чувствовал себя отвратительно. Без помощи Карася вряд ли куда-то дошел бы.

Дежурный военврач, пожилой мужик, встретил нас без лишних вопросов. Сразу отвел в перевязочную. Я даже обрадовался. Значит, не все так плохо, если не в операционную.

– На кушетку. Снимай гимнастерку. Резать не буду, казенное имущество, – буркнул он, перебирая инструменты в лотке.

Карась помог стянуть мокрую ткань. Повезло, что шел дождь. Благодаря этому гимнастерка не прилипла к телу. Доктор быстро осмотрел рану.