— Ты такая красивая, — сказал он хрипло.

Его голос, низкий, вибрирующий, прокатился по её коже, заставляя мурашки бежать по спине.

— Я не могу больше ждать. Мне так хочется узнать твой вкус, дорогая.

Он развёл её бёдра в стороны. Алиса оперлась руками о стекло за спиной, потому что ноги уже не держали её, они дрожали, подкашивались. Она чувствовала, как его горячее, влажное дыхание касается самого интимного места и это предвкушение было хуже любой пытки.

А потом он провёл языком.

Алиса задохнулась.

Она не могла издать ни звука, потому что всё, что было внутри, сжалось в тугой узел, а потом разорвалось, рассыпалось на тысячу осколков, и первое прикосновение его языка было таким неожиданным, таким чувственным и правильным, что она вцепилась пальцами в стекло, чувствуя, как оно холодит её спину. Но этот холод был ничем по сравнению с жаром, который разливался внизу живота, расползался по всему телу, заставляя мышцы сжиматься и разжиматься в такт его движениям.

Его язык двигался медленно, словно изучал её, пробовал на вкус, наслаждался каждым мгновением. Алиса чувствовала, как его язык скользит по её бугорку, то вдавливая и снова расслабляя, как он находит самые чувствительные места, как он дразнит, ласкает, заставляя её тело выгибаться навстречу, заставляя её пальцы впиваться в стекло так сильно, что, кажется, сейчас оно треснет.

Она закусила губу, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя и не сорвать голос, потому что в этом стеклянном лифте, висящем между этажами, каждый звук казался слишком громким и откровенным. Кажется, Александр хотел именно этого — хотел слышать её, хотел знать, что делает с ней, и когда она не сдержалась и тихо застонала, он замер на секунду, поднял на неё глаза. В его взгляде была такая торжествующая, первобытная мужская гордость, что у неё внутри всё перевернулось.

— Не сдерживайся, — сказал он хрипло. — Я хочу тебя слышать.

И он продолжил — быстрее, сильнее, настойчивее. Алиса уже не могла молчать, тихие стоны срывались с её губ, она чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, как напряжение достигает предела, как всё тело становится одной сплошной нервной клеткой, настроенной только на него, на его язык, на его мягкие губы, на его сильные руки, которые сжимали её бёдра, не давая упасть.

Она смотрела вниз, на его чёрную макушку. Это зрелище — этот властный, недосягаемый мужчина, стоящий перед ней на коленях и дарящий ей такое удовольствие, что у неё темнеет в глазах, — было самым эротичным и порочным, что она когда-либо видела.

Алиса почувствовала, как оргазм накатывает медленно, сжимая всё внутри, а потом её накрывает волной, такой сильной, что она вскрикивает, впиваясь пальцами в его волосы, прижимая его к себе, чувствуя, как её тело содрогается, как мышцы пульсируют, как каждая клеточка кричит от удовольствия. Он продолжает ласкать её, не останавливаясь, продлевая это чувство, пока последняя волна не затихает, оставляя её обессиленной.Она сползла по стеклу, и он поймал её, прижимая к себе. Она чувствовала, как тяжело он дышит, как его сердце колотится так же быстро, как её, как его тело напряжено, и Алиса знала, что он хочет большего, но он не требует, просто держит её, целует в висок, в щёку, в уголок губ. Эти поцелуи нежные, почти невесомые, контрастируют с тем, что только что произошло, и от этого контраста у неё кружится голова.

— Ты невероятная, — шепчет он ей в волосы. — Ты даже не представляешь, как я хотел этого.

Алиса поднимает голову, смотрит на него — на его растрёпанные волосы, на его припухшие, влажные губы, на его потемневшие глаза и чувствует, как внутри снова разгорается огонь.

— А что будет, когда мы выйдем из этого лифта? — спрашивает она тихо.

Он улыбается, проводит пальцами по её губам, по шее, спускается ниже, к груди, и говорит:

— Не хочешь пойти в мой офис?

Александр

Он никогда не считал себя романтиком.

Александр Дмитриевич Волин был прагматиком до мозга костей — он строил карьеру, выводил на рынок новые продукты, управлял людьми, заключал сделки. В его жизни не было места спонтанным чувствам, необдуманным поступкам и тем более служебным романам, которые он считал верхом непрофессионализма и отсутствия самоконтроля.

Так было до того дня, когда в его отдел пришла она.

Алиса Васиновская появилась в его кабинете в первый рабочий день — рыжая, растерянная, с пучком, который уже тогда казался слишком тугим, и с бейджиком, который она надела наизнанку. Она протянула ему документы дрожащей рукой. Он помнит, как подумал тогда: "Эта не протянет и месяца. Слишком нервная."

Она протянула больше. Алиса оказалась талантливым технологом — с тонким вкусом, с невероятным чутьём на сочетания, с упрямством, которое граничило с одержимостью. Её вишневый мармелад был почти идеален, её яблочный зефир вызывал споры на совете директоров, а её страсть к кислинке стала легендой в отделе. Он следил за её отчетами, за её разработками, за её успехами, и сначала это был просто профессиональный интерес руководителя к перспективному сотруднику.

А потом Александр заметил, как она уходит с работы.

Это случилось случайно — он задержался допоздна, разбирая контракты, и вышел в коридор как раз в тот момент, когда из отдела разработки вышла Алиса. Она не видела его — он стоял в тени, за колонной, и наблюдал, как она идёт к лифту, как на ходу вытаскивает резинку из волос, как этот рыжий пучок рассыпается, и тяжёлые, длинные волосы падают на плечи. Она проводит по ним ладонью, откидывая назад. Это усталое движение выглядело так сексуально, что у него едва получилось приструнить себя и не подойти, чтобы заговорить с девушкой.

Он стоял в темноте коридора и смотрел, как она заходит в лифт, как двери закрываются за ней, и чувствовал, как внутри поднимается что-то запретное, то, что не должно было быть в его отношении к подчинённой.

"Нет, — сказал он себе тогда. — Это просто усталость. Просто долгое воздержание. Просто... она красивая девушка, и я это заметил. Ничего больше".

Но это было не "ничего больше".

Он начал замечать её везде. Её смех в коридоре, когда она болтала с коллегами. Её привычку кусать губу, когда она думала над рецептурой. Её манеру поправлять блузку, когда вставала из-за стола. Её юбку-карандаш, которая обтягивала её бёдра так, что хотелось смотреть и не отрываться. Её пучок — этот дурацкий, слишком тугой пучок, который она делала каждое утро, потому что ей было лень мыть голову, и он знал это, потому что однажды услышал её разговор с подругой по телефону в коридоре, и этот факт — что ей лень мыть голову — почему-то сделал её ещё более реальной, ещё более желанной.

Он стал приходить на работу раньше. На пятнадцать минут. Потом на двадцать. Он садился в машине напротив офиса и ждал, когда из метро выйдет рыжая фигурка, когда она будет спешить к турникетам, когда её пучок будет трястись в такт шагам, и только после этого он выходил из машины, заходил в холл, нажимал кнопку вызова лифта и ждал.

Она всегда влетала в лифт на последней секунде, запыхавшаяся, растрёпанная, с бейджиком наизнанку, и он стоял в углу, скрестив руки на груди, и смотрел на её раскрасневшиеся щёки, на её губы, которые она тут же облизывала от волнения, и внутри у него всё горело.

Александр не разговаривал с ней. Он кивал, когда она здоровалась, и молчал, пока лифт полз вверх. Он заставлял себя смотреть в сторону, на пролетающие этажи, на отражения в стекле, но каждую секунду он чувствовал её — её приятный аромат, кажется, что-то ванильное или карамельное, это сводило с ума. Александр бы просто съел эту девушку, прикоснись она к нему прямо сейчас.

В какой-то момент он начал представлять, как сам касается её, как раздевает, какого цвета на ней сегодня бельё. О, его фантазия заходила очень далеко и слишком сильно отвлекала.