Александр Дмитриевич взял листы и углубился в чтение. Она стояла перед ним как провинившаяся школьница, не зная, можно ли ей уйти, нужно ли ждать, должна ли она что-то объяснять про этот дурацкий вишневый мармелад, который никак не хотел стать кислющим.

Тишина затягивалась и Алиса уже не выдержала, набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

— Я могу идти домой?

Он поднял глаза от бумаг и посмотрел на нее. Взгляд изучающий, медленный, он прошелся по ее лицу, задержался на губах, которые она тут же инстинктивно облизала, потому что они пересохли от волнения, потом опустился ниже, на шею, на ключицы, виднеющиеся в вырезе блузки, и наконец остановился на волосах, на этих дурацких распущенных рыжих волосах, которые сейчас, наверное, делали ее похожей на дикую львицу, только что вышедшую из саванны, а не на офисного сотрудника.

Алиса сглотнула, когда увидела, как он медленно облизывает верхнюю губу, едва заметно, почти неуловимо, но она это заметила, потому что смотрела на него не отрываясь. Внутри у нее все сжалось от какого-то незнакомого раньше чувства.

Он кивнул, но не сказал ничего. Она уже собралась развернуться и бежать со всех ног к лифту, на улицу, домой, подальше от этого человека, от его вьющихся волос и изучающего взгляда, как вдруг он заговорил снова.

— Я подвезу вас, — сказал начальник. — Время уже позднее.

— Нет-нет, спасибо, я вызову такси, — замотала она головой слишком поспешно и попятилась назад, натыкаясь спиной на чей-то стол. — Правда, не стоит беспокоиться.

Она не договорила, потому что он сделал шаг вперед, и расстояние между ними сократилось до опасного, а потом его пальцы обхватили ее запястье и она почувствовала жар его ладони на своей коже, и этот жар обжег сильнее, чем если бы это был открытый огонь.

Александр Дмитриевич молча развернулся и потянул ее за собой, не спрашивая разрешения и ведя к выходу. Алиса шла за ним как загипнотизированная, глядя на его широкую спину, на то, как играют мышцы под рубашкой.

Они вышли из лифта, пересекли пустой холл. Алиса послушно шла за мужчиной, чувствуя, как его пальцы всё ещё сжимают её запястье, хотя они уже давно могли бы отпустить друг друга, но он не отпускал. Она не решалась выдернуть руку, потому что это было бы слишком неловко, да и, если честно, ей совсем не хотелось разрывать это прикосновение, от которого по всему телу разбегались приятные мурашки.

Паркинг встретил их гулом вентиляции и холодом подземного этажа. Алиса поёжилась, потому что её тонкая блузка совсем не подходила для ночных похождений с начальником, но он, кажется, заметил это, потому что на секунду сжал её руку чуть сильнее, словно пытаясь передать своё тепло, хотя это, конечно, было просто игрой её воображения, от которого уже скоро можно будет сходить с ума.

Начальник подвёл её к чёрной машине, такой же идеальной и безупречной, как он сам, открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил садиться. Алиса нырнула в салон, пахнущий кожей и тем самым парфюмом, который каждое утро сводил её с ума в лифте, а захлопнув дверь, оказалась в замкнутом пространстве, где этот запах стал просто невыносимым, потому что он был везде, и она была здесь, и через секунду мужчина сядет рядом.

Это уже не лифт, где можно спрятаться за стеклом и считать секунды, а машина, из которой не выпрыгнешь на ходу. Но она явна могла бы попытаться, если станет слишком неловко. Алиса уже представляла, как откроет дверь и полетит на асфальт.

Александр Дмитриевич сел за руль. Алиса боковым зрением видела, как он поправил зеркало, как положил руки на руль, как на секунду замер, глядя прямо перед собой, а потом почему-то не завёл двигатель, просто сидел и молчал.

Тишина заполняла салон быстрее, чем мог бы заполнить любой звук.

Алиса вжалась спиной в кресло и уставилась в окно, за которым ничего не было, кроме бетонных стен паркинга и редких машин, но смотреть туда было безопаснее, чем смотреть на него. Если она посмотрит на него, то точно не выдержит и скажет какую-нибудь глупость или, что ещё хуже, вообще ничего не скажет, а просто будет сидеть и хлопать глазами, как дура.

Тишина становилась неловкой и Алиса не выдержала первой, потому что молчание всегда было её врагом, и она начала говорить, быстро, тараторя, лишь бы заполнить эту пустоту:

— Если отчёт плохой, то я всё переделаю в понедельник, честно, я знаю, что там вишня недостаточно кислая, мы никак не можем поймать этот баланс, то слишком сладко, то слишком резко, а нужно ровно посередине, чтобы и кислинка чувствовалась, и не перебивала всё остальное. Я завтра же придумаю что-то, ну то есть не завтра, завтра суббота, но в понедельник точно, если вам что-то не нравится, я всё исправлю, просто скажите что именно, я...

Она замолчала на полуслове, потому что почувствовала его внимательный взгляд и обернулась, чтобы увидеть, как он смотрит на неё не отрываясь, будто решает что-то важное, думает о чём-то, к чему она не имела никакого отношения, но при этом смотрел именно на неё, и от этого взгляда у неё внутри всё переворачивалось.

А потом он поднял руку и потянулся к её лицу, медленно, словно давая ей возможность отстраниться. Алиса замерла, не в силах пошевелиться, когда тёплые пальцы коснулись её щеки, убирая упавшую прядь волос, заправляя её за ухо. Прикосновение было таким нежным и интимным, что у неё перехватило дыхание, и она забыла, о чём только что говорила, забыла, как её зовут, забыла, где они находятся.

— Ты очень красивая с распущенными волосами, — сказал он тихо.

Его голос в тишине салона прозвучал так низко и хрипло, что у Алисы мурашки побежали по спине уже в который раз за этот вечер.

Она замерла, потому что это "ты" ударило сильнее, чем любое прикосновение. Он никогда не говорил ей "ты", всегда только "вы", всегда строго официально, и это "ты" вдруг отменило все дистанции, все субординации и правила, сделав их просто мужчиной и женщиной в тёмной машине подземного паркинга.

Алиса сглотнула, закусила губу, не зная, куда себя деть, потому что сидеть вот так, рядом с ним, чувствовать его взгляд на себе и понимать, что этот невероятный, недосягаемый, идеальный мужчина только что назвал её красивой, было слишком для её бедной головы, которая и так уже шла кругом с той самой секунды, как она увидела его в дверях с закатанными рукавами.

Да, иногда она мечтала о нём перед сном, кто бы не мечтал, учитывая его красоту, его голос, запах, но мечты мечтами, а реальность реальностью, и в реальности такие мужчины не говорят таким девушкам, как она, что они красивые. Они вообще их не замечают, а если и замечают, то только чтобы уволить за опоздания или сделать выговор за несданный отчёт.

И вдруг, сама не понимая, зачем она это говорит, потому что язык явно жил своей жизнью и не слушался мозгов, которые кричали "заткнись, дура, он же комплимент тебе сделал, просто улыбнись и поблагодари", она выпалила:

— А с пучком я становлюсь некрасивой?

Он замер, глядя на неё с явным недоумением, и секунду, может быть, две, просто смотрел, переваривая услышанное, а потом до него дошло, и это было нечто невероятное — его лицо изменилось, расслабилось, и он широко, открыто улыбнулся. Алиса впервые за всё время увидела эту улыбку, тёплую, почти мальчишескую, от которой у неё внутри всё растаяло и потекло сладким сиропом.

— Ты всегда красивая, — сказал он просто.

Алиса даже вздрогнула, потому что такой комплимент был в сто раз сильнее, чем про волосы, чем про что угодно, потому что он значил, что она нравится ему любой, растрёпанной, запыхавшейся, с этим дурацким пучком и без него.

Она не знала, что ответить, да и нужно ли было отвечать, поэтому просто сидела и смотрела на него, а мужчина всё ещё улыбался.

Наконец он отвёл взгляд, завёл двигатель, и машина мягко тронулась с места, выезжая из паркинга в ночной город, и всю дорогу они ехали молча, но это молчание было совсем другим, не тем липким и неловким, а тёплым и почти уютным.