Я достала платье, висевшее в самом дальнем углу, за его пиджаками. Красное. То самое, которое он купил мне три года назад, чтобы я «выглядела презентабельно» на корпоративе его компании. Я тогда покорно надела его, хотя чувствовала себя в нем ряженой. Оно оказалось маловато в груди (спасибо, дети, хоть что-то выросло) и в самый раз по бедрам. Я встряхнула его, расправила складки.

Я надела его, распустила волосы, позволив им упасть на плечи тяжелыми волнами. Подошла к своему скромному туалетному столику. Я накрасилась так, как нравилось мне — ярко, дерзко, с красной помадой, которую купила год назад, но так ни разу и не надела, потому что Денис говорил, что это «вульгарно». В зеркале отражалась не домохозяйка. В зеркале отражалась Анна Соболева — та самая, которая в двадцать пять лет защитила диссертацию, которую боялись профессора и обожали студенты. Та, которая решала нелинейные дифференциальные уравнения в уме, пока однокурсники хлопали глазами.

— Привет, — сказала я своему отражению, глядя в эти вдруг ставшие огромными глаза. — Давно не виделись. Пора напомнить этому городу, кто мы такие. Пора вспомнить, что мы не мебель. И не приложение к кошельку.

Я взяла телефон, нашла номер Лены — своей институтской подруги, которая теперь владела собственным пиар-агентством и носилась по Москве на маленьком красном электромобиле, громкая, яркая, невозможная.

— Лен, привет. У меня к тебе деловое предложение. Мне нужна работа. И не просто работа, а такая, чтобы бывший муж обзавидовался. Чтобы у него случился нервный тик.

В трубке повисла пауза. Потом раздался сонный, но мгновенно заинтересованный голос Лены:

— О. — В этом «о» было всё: удивление, радость, предвкушение и плохо скрываемое «я же говорила». — Случилось? Окончательно и бесповоротно?

— Случилось. — Я смотрела на свое отражение и улыбалась. — Я поняла, что устала быть мебелью. Знаешь, такой, которую двигают туда-сюда, вытирают пыль, но никогда не спрашивают, удобно ли ей стоять именно здесь.

— Ань, дорогая... — Лена помолчала, и я услышала, как она закурила. Она всегда курила, когда волновалась. — А Дэн знает? Или это пока партизанский вылазка?

— Дэн в Милане. — Я почувствовала, как голос стал твердым, как сталь. — Целуется, наверное, с какой-нибудь манекенщицей с длиной ног от ушей. Или со своей переводчицей. Мне, знаешь ли, всё равно. А я тут, понимаешь, заскучала. Хочу вспомнить, что я не только мама и жена, но еще и математик. Причем очень злой математик. Голодный и злой.

— О, я знаю такое место, — в голосе Лены появился хищный интерес. Я представила, как она садится на кровати, растрепанная, с торчащими дредами (она красивая, но хаотичная). — Один знакомый открывает финтех-стартап. Вернее, у него уже империя, но он запускает новое направление. Ищет аналитика. Готов платить бешеные деньги, потому что никто не может справиться с его математическим безумием. Но, говорят, характер у него — вырви глаз. Работать с ним — как с гремучей змеей в закрытом аквариуме. В прямом эфире. Под музыку.

— Тем интереснее, — я улыбнулась своему отражению и провела пальцем по краю зеркала, стирая пыль. — Змеи — моя специализация. Я с одной уже сколько лет живу. В одной постели, между прочим. Справлюсь.

— Ох, Анька, — Лена рассмеялась, и в ее смехе было облегчение. — Я сейчас скину тебе контакты. Держись. И... сними это красное платье. Для собеседования надень что-то сногсшибательно деловое. А красное оставь для того момента, когда будешь подписывать приказ о своем повышении. Или когда будешь входить в зал суда на развод.

Мы договорились о собеседовании на завтра. Я положила трубку и посмотрела на себя в зеркало еще раз. Красное платье — как вызов. Я надела его обратно на плечики.

Формула была проста: новая жизнь = старая Анна + злость + красная помада + (работа × свобода).

Можно приступать к вычислениям. Я взяла ежедневник, который вела для записи рецептов и школьных расписаний, и на первой чистой странице крупно написала: «Цель: стать счастливой. Без оглядки на Дениса Соболева».

Милан встретил меня туманом и запахом дорогого табака. Не вонью сигарет, а именно благородным ароматом сигар, который смешивался с влажным воздухом, идущим с каналов. Я любил этот город. Здесь деньги имели запах, вкус, цвет. Здесь архитектура напоминала, что ты чего-то достиг. Здесь никто не смотрел на твою жену в застиранной футболке, потому что жен сюда просто не возили. В Милан возили любовниц. Это было элегантно, удобно и соответствовало статусу.

Водитель в черной форме встретил меня в аэропорту Мальпенса с табличкой «Соболев Д.Ю.». Я сел в темно-синий Maserati Quattroporte, откинулся на кожаном сиденье, чувствуя, как напряжение, скопившееся за время перелета и скандала в прихожей, начинает потихоньку отпускать. Дорога до центра заняла сорок минут. Я смотрел на проплывающие мимо платаны, на старые здания с коваными балконами и думал о том, что Аня, наверное, уже успокоилась. Она всегда успокаивалась. Наливала себе чай с ромашкой, смотрела какой-нибудь дурацкий сериал и ждала. Ждала меня.

Отель «Principe di Savoia» встретил меня прохладой мрамора и запахом лилий. Номер — президентский люкс с видом на Дуомо. Шампанское в ведерке, фрукты на столе, постельное белье с монограммами. Идеально. Я развалился в мягком кресле, вытянул ноги на пуфик. Свобода. Никаких Анькиных истерик, никакого Кирилла со своей скрипкой, которая вечно пилит по нервам этими вечными гаммами, никакой Сони, которая орет по ночам. Только я, мой бизнес и... Лика.

Лика появилась через час, как и договаривались. Она была высокой, стройной, с идеальной укладкой «каре» с острыми кончиками, которые подчеркивали линию скул. На ней было облегающее платье цвета слоновой кости, тонкие босоножки на шпильке и тот самый взгляд кошки, которая знает, что ей всё позволено. Ей было двадцать три, она работала переводчицей на переговорах, свободно владела тремя языками и смотрела на меня так, будто я был как минимум Юлием Цезарем в период расцвета империи.

— Привет, — она чмокнула меня в щеку, оставляя едва заметный след от помады цвета спелой вишни. Пахло от нее дорогой туалетной водой и свежестью. — Устал с дороги?

— Устал, — я потянул ее к себе, вдыхая этот запах, который не пах ни домом, ни детьми, ни проблемами. — Но теперь всё пройдет.

Мы заказали ужин в номер. Официанты принесли устрицы, ризотто с трюфелем, бутылку Gaja Barbaresco. Лика смеялась моим шуткам о партнерах, не грузила проблемами, не спрашивала, почему я не приехал на выступление сына. Она вообще не знала, что у меня есть сын. И дочь. И жена. Для нее я был просто Денис — успешный, щедрый, свободный. Таким я себя и чувствовал. Свободным.

— Дэн, — она положила голову мне на плечо, и ее идеальные волосы щекотнули шею. — А ты когда-нибудь был по-настоящему влюблен?

Я замер. Бокал вина застыл на полпути ко рту. Вопрос, который я ненавидел. Он всегда возникал в тот момент, когда мне казалось, что я всё контролирую.

— А что такое «по-настоящему»? — ушел я от ответа, делая глоток. Вино было терпким, с нотками вишни и табака.

— Ну, чтобы сердце выскакивало из груди, как сумасшедшее, чтобы хотелось быть с человеком каждую минуту, чтобы...

— Чтобы истерики закатывали и ходили в застиранных футболках? — перебил я, и прозвучало это резче, чем я планировал. — Был. Один раз. И мне этого хватило.

Я вспомнил Аню. Ту самую, с первого курса. Она сидела в огромном лекционном зале на третьем ряду, вся в себе, с огромными глазами цвета лесного ореха, полными какой-то тихой решимости, с вечно растрепанными рыжеватыми волосами, которые она собирала в небрежный пучок, в дешевых джинсах и растянутом свитере, с библиотечными книгами наперевес.

Я, мажор с красным дипломом школы менеджмента, пришел на лекцию по высшей математике, потому что мне нужно было «закрыть» хвост. Я не понимал ни слова из того, что говорил профессор. А она понимала. Она спорила с профессором. Она была гением, моя Аня. Гением чистой воды, который мог решить любую задачу, но не мог решить одну — зачем ей нужен такой, как я.