Я знала: жена от него ушла. Эта серая мышь, которая сидела дома в застиранных футболках и ныла про детей, про скрипку, про «ты обещал». Она посмела уйти. Сама. Я узнала об этом от Паши, его помощника, с которым мы иногда переписывались. Я сидела в баре отеля в Милане, пила «Апероль» и слушала джаз, когда пришло сообщение: «Анна Сергеевна ушла. Забрала детей и съехала». У меня тогда сердце забилось так, что я чуть не разбила бокал. Она ушла! Ушла сама! Денис теперь свободен. Совсем свободен. Я наконец-то смогу занять место, которое заслуживаю.

Я представила, как мы поженимся. Как я перееду в его квартиру на Патриарших — ту самую, с трёхэтажными апартаментами и видом на Москву-реку. Как я буду хозяйкой в его доме. Как рожу ему детей — мальчика и девочку, красивых, как он, с его глазами и моими скулами. Как мы будем путешествовать, ходить в рестораны, принимать гостей. Как я больше никогда не буду работать, не буду считать деньги, не буду экономить на косметике и духах. Как я стану одной из них — тех женщин, которые сидят в первых рядах на показах, пьют шампанское в «Крыше» и никогда не смотрят на ценники.

Я заслужила это. Я выкладывалась по полной. Два года. Два года я была идеальной. Я слушала его нытьё про бизнес, про партнёров, про контракты, хотя мне было плевать. Я улыбалась, кивала, задавала «умные» вопросы, которые выучила из деловых журналов. Я восхищалась им, когда он рассказывал про свои рестораны, хотя думала только о том, сколько он на этом зарабатывает. Я была с ним мягкой, нежной, покладистой — не то что его истеричка-жена, которая вечно чего-то требовала. Я давала ему то, что он хотел: лёгкость, свободу, удовольствие. В постели я выкладывалась так, как ни с одним мужчиной. Изучила его, вызубрила наизусть, знала, где нажать, где поцеловать, где прошептать, чтобы он таял. Я играла влюблённость так, что сама иногда верила. Или не верила? Я уже не помнила. Всё смешалось.

Но я делала это не из любви. Любовь — это для дураков, которые потом сидят в застиранных футболках и плачут в подушку. Я делала это ради будущего. Ради денег. Ради статуса. Ради того, чтобы никогда больше не сидеть в душной конторе переводчицей, выслушивая начальника-козла, который лезет под юбку, и считать каждую копейку, чтобы хватило на аренду той самой бетонной клетки.

И я почти выиграла. Жена ушла. Денис теперь один. Он позвонит мне, скажет: «Лика, я свободен, давай начнём всё сначала». Я знала, что он позвонит. Он же всегда звонил, когда ему было плохо. Я была его отдушиной, его убежищем, его сладкой таблеткой от скучной семейной жизни. А теперь, когда семья рухнула, он придёт ко мне. Ко мне. Потому что я — та, кто всегда рядом. Кто понимает. Кто принимает.

Я взяла телефон, чтобы написать ему первой. Не дожидаться, пока он созреет. Немного тактичности, немного заботы — и он мой. Я набрала сообщение: «Дэн, я слышала, что случилось. Сочувствую. Если хочешь поговорить, я рядом». Но потом стёрла. Не надо. Лучше позвонить. Голосом, который он любит: мягким, чуть хрипловатым, с нотками участия.

Я набрала номер. Гудки. Один, второй, третий. Сердце колотилось где-то в горле. Четвёртый, пятый. Я уже хотела сбросить, когда он ответил.

— Да.

Одно слово. Холодное, чужое. Не такое, как всегда. Я напряглась, но взяла себя в руки.

— Дэн, привет. Я соскучилась. — Я улыбнулась в трубку, чтобы голос звучал теплее. — Ты как? Я слышала... ну, про всё это. Держишься?

— Лика. — Он сказал моё имя, и оно прозвучало как приговор. — Нам нужно прекратить. Всё. Навсегда.

Я не поняла. Слово «прекратить» повисло в воздухе, как пощёчина, и я не могла осознать его смысл. Прекратить? Что прекратить? Зачем? Почему?

— Что? — переспросила я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Дэн, что случилось? Ты в Москве? Я могу приехать. Мы можем поговорить. Я...

— Это не обсуждается. — Его голос был ледяным, без единой эмоции. Я знала этот тон. Он так разговаривал с партнёрами, когда рвал контракты. — Прости. Я не могу больше. Я должен попытаться сохранить семью. Или хотя бы... попытаться стать человеком.

Семью? Сохранить семью? Она же ушла! Она сама ушла, эта серая мышь! Как можно сохранить то, что развалилось?

— Это из-за неё? — злость прорвалась наружу, и я не смогла её сдержать. — Из-за твоей жены? Ты выбрал её? Эту старую, толстую...

— Не смей, — оборвал он, и в его голосе зазвучала такая сталь, что я замолчала на полуслове. — Не смей говорить о ней. Она мать моих детей. И ты не имеешь права.

Он защищал её. Эту мышь. Эту домохозяйку с припухшими глазами и застиранными футболками. Он выбрал её. Меня — молодую, красивую, идеальную — он выбросил, как мусор. А её — оставил. Я сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Денис, — я попыталась вернуть контроль, сделать голос спокойным, умоляющим, каким он любил. — Денис, пожалуйста. Давай встретимся, поговорим. Я всё пойму, я поддержу. Я...

— Прощай, Лика. — Он не дал мне договорить. — Будь счастлива.

Трубка пискнула, и связь оборвалась.

Я стояла посреди комнаты, сжимая телефон, и не могла дышать. В ушах стучало, перед глазами плыло. Я смотрела на пакеты, на кольцо на пальце, на новую сумку Chanel, и всё это вдруг стало пустым, ненужным, чужим. Как и эта квартира. Как и вся моя жизнь.

Он бросил меня. Выкинул, как ненужную вещь. После двух лет. После всего, что я для него сделала. После того, как я была идеальной, удобной, тихой, сексуальной, понимающей. После того, как я тратила на него время, молодость, красоту. После того, как я влезла в долги ради этой квартиры, ради этих вещей, ради иллюзии, что я — девушка его круга. Он бросил меня.

Ярость поднялась изнутри, горячая, обжигающая. Я швырнула телефон на диван, схватила со стола бокал — единственный хрустальный, который я купила, чтобы пить шампанское, когда он приезжал — и запустила им в стену. Звон стекла разлетелся по комнате, осколки брызнули во все стороны, и мне стало легче. Я схватила вазу — ту, что стояла на журнальном столике, дешёвую, но красивую — и разбила её о пол. Потом подсвечник. Потом тарелку.

Я крушила всё, до чего могла дотянуться, с криком, с рыданиями, которые душили меня. Я была зла. Зла на Дениса, который использовал меня два года, а потом выбросил. Зла на его жену, которая ушла, но почему-то осталась для него главной. Зла на себя, на свою глупую веру, что если играть идеально, то выиграешь.

Но игра была нечестной. С самого начала.

Я опустилась на пол, в груду осколков, и разрыдалась. Не красиво, не кинематографично, а по-настоящему — с икотой, с соплями, с размазанной тушью, которая потекла по щекам. Я плакала, как плакала в детстве, когда мать сказала, что у нас нет денег на новую куртку, и я пойду в школу в старой, а все будут смеяться. Я плакала от унижения. Оттого, что меня снова не выбрали. Снова оставили. Снова признали недостаточно хорошей.

Я смотрела на осколки хрусталя, на разбитую вазу, на новые туфли, которые валялись в стороне, и понимала: я осталась ни с чем. Квартира съёмная, денег нет, кредитка пуста — я потратила всё, что было, и даже больше. Работы нет — я уволилась три месяца назад, когда Денис сказал, что хочет, чтобы я была рядом, и пообещал, что я никогда ни в чём не буду нуждаться. А теперь я нуждалась. Во всём.

Я подползла к дивану, взяла телефон, разблокировала. На экране была наша с Денисом фотография — мы в Милане, в ресторане, я улыбаюсь, он целует меня в щёку. Счастливые. Или только я? Я удалила фото. Потом все фото. Потом переписку. Потом его номер. Потом всё, что с ним было связано.

Я осталась одна. В чужой квартире, среди осколков, с кучей дорогих вещей, за которые нужно было платить, и с кредиткой, которую заблокируют уже завтра.

Я закрыла глаза и прислонилась спиной к дивану. В голове крутилась одна и та же мысль: как я могла быть такой дурой? Как я могла поверить, что он выберет меня? Для него я была игрушкой, развлечением, таблеткой от скуки. А жену — ту, в застиранной футболке — он любил. Всегда любил. Просто не умел показать.