Я рассмеялась. Ковалев звонил мне действительно каждый вечер, но только чтобы обсудить рабочие моменты. Он был трудоголиком, каких поискать. Мог позвонить в десять вечера, чтобы спросить: «Соболева, вы проверили третий блок? Мне кажется, там ошибка». И я открывала ноутбук, и мы вместе, на расстоянии, перепроверяли цифры.

— Это мой начальник, Кирюш. Мы работаем вместе. Он очень требовательный.

— А он хороший? — Кирилл серьезно посмотрел на меня. — Он тебя не обижает? Не кричит?

— Нет, — я улыбнулась, вспомнив, как Ковалев сегодня заступился за меня перед Денисом. — Он... очень хороший специалист. И, пожалуй, хороший человек. Хотя характер у него... непростой. Как у... как у граната.

— Как у папы? — спросил сын.

Я задумалась. Нет, не как у папы. Денис был сложным, но предсказуемым — его эгоизм был прозрачен, как стекло. Ковалев был другим. Он был как уравнение с множеством неизвестных — решать его было интересно, но опасно. Каждый день ты думаешь, что нашел решение, а наутро появляется новая переменная.

— По-другому, — ответила я. — Совсем по-другому, Кирюш. Он... он уважает людей, которые работают. Даже если кричит.

Ночью, когда дети уснули, я сидела на кухне нашей маленькой, но уютной квартиры. Она была чужой — казенная мебель, дешевые обои, скрипучий пол. Но она была моей. В ней пахло мной, моими детьми, моей свободой. Я пила чай с ромашкой (привычка, оставшаяся от прошлой жизни) и смотрела в окно на ночной город.

Я вспомнила, как Денис звонил Ковалеву. Как пытался лишить меня работы, свободы, меня самой. Как вел себя как собственник, как тиран. И вдруг поняла: он боится. Боится не меня, а того, кем я становлюсь. Боится, что я стану той Аней, которую он когда-то полюбил. Сильной, умной, независимой. Потому что такая Аня ему не нужна. Ему нужна была удобная, тихая, вечно ждущая, с застиранной футболкой и немытой головой. Ему нужна была не жена, а функция. Приложение к его успеху.

Я допила чай, убрала кружку в посудомойку и пошла спать. Завтра был новый день. Новые задачи. Новые вызовы. И, возможно, новые открытия. О работе, о жизни, о себе.

И, может быть, о человеке, который назвал меня лучшим аналитиком и прикрыл спиной перед моим бывшим мужем.

Но об этом я думать не буду. Пока. Потому что есть одно правило, которое я выучила наизусть: не влюбляйся в начальника. Особенно если этот начальник — Ковалев.

Она вышла из кабинета.

Я слышал, как стук ее каблуков — этих самых ложочек, которые она отказалась снимать — затих в коридоре, смешался с общим гулом открытого пространства, с голосами сотрудников, с шумом вентиляции. И снова остался один.

В кабинете было темно. Я не включал верхний свет — только экраны мониторов бросали бледное мерцание на стены, на черную лакированную столешницу, на мои руки, сцепленные в замок. За окном Москва-река уже не блестела золотом, как утром, а отливала свинцом, тяжелая, медленная, равнодушная. Вечер накрывал город своей серой тканью, и в этом сумраке я чувствовал себя странно — не как хозяин положения, не как человек, который привык управлять всем и вся, а как... наблюдатель. Который вдруг заметил, что смотрит не на систему, а внутрь себя.

Я прокручивал в голове наш разговор.

Я вызвал ее в кабинет через час после того, как повесил трубку после звонка ее мужа. Не нужно было этого делать. Можно было написать в мессенджере, передать через секретаря, отложить до завтра. Но я хотел увидеть ее реакцию. Хотел знать, как она отреагирует на известие о том, что этот... этот тип, который посмел запереть ее в клетке, теперь пытается достать ее даже здесь, на моей территории.

Она вошла — прямая, с высоко поднятой головой, в той самой черной юбке, которую купила на первую зарплату, и в белой блузке, которая, как я заметил, уже была не такой новой, но сидела на ней безупречно. Волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Никакой лишней косметики, только помада — не красная, как в первое собеседование, а спокойная, розовато-бежевая. Она адаптировалась к корпоративному стилю, но сохранила себя. Я это ценил.

— Садитесь, — сказал я, и мой голос прозвучал суше, чем я планировал. — Разговор есть.

Она села напротив, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже изучил за два месяца: спокойное внимание, смешанное с легкой настороженностью. Она научилась не бояться меня, но все еще ждала подвоха. Слишком много лет она ждала подвоха от мужчин, которым доверяла. Я знал это чувство.

— Ваш муж, — начал я, и слово «муж» прозвучало как пощечина. Я хотел сказать «бывший», но документы о разводе еще не были оформлены, и формально он оставался ее мужем. — Денис Соболев. Ресторанный бизнес. Я правильно понимаю?

Она напряглась. Я видел, как дрогнули ее пальцы на коленях, как чуть сузились глаза. Но голос остался ровным:

— Да. А что? Он звонил? Писал? Приходил?

— Он звонил мне вчера. В десять вечера.

Я сказал это буднично, как о чем-то незначительном, но внутри все кипело. Я вспомнил этот звонок. Я был дома, разбирал бумаги, когда телефон завибрировал. Номер был незнакомый, но я взял трубку — привычка, от которой не мог избавиться: вдруг важный инвестор, вдруг партнер, вдруг что-то срочное. Вместо этого я услышал голос, в котором сочилась фальшивая вежливость и плохо скрытая агрессия.

«Ковалев? Денис Соболев. Мы пересекались в бизнес-клубе. У меня к вам разговор».

Я слушал его, и с каждой секундой мне все больше хотелось не слушать, а просто нажать на кнопку отбоя. Но я ждал. Он говорил о «некомпетентности» Анны, о том, что ее место дома, о том, что я «проявляю излишнюю благотворительность», намекал на связи в налоговой, на проблемы, которые может создать. Он говорил, как хозяин, который потерял свою вещь и требует ее вернуть.

А я слушал и думал: этот человек владел ею. Спал с ней. Держал за руку. Целовал, наверное, когда-то. И не понял, кого потерял. Не понял, что у него было сокровище, а он променял его на... на что? На деньги? На любовниц? На свою дурацкую важность?

— И что вы ответили? — спросила Анна, и я услышал в ее голосе напряжение. Она боялась, что я поддамся давлению. Боялась, что я уволю ее, как просил муж.

Я посмотрел на нее. На ее тонкие пальцы, которые слегка побелели, сжимаясь в замок. На бледную полоску на безымянном — след от кольца, который она до сих пор не пыталась скрыть. На глаза — эти огромные глаза цвета лесного ореха, в которых сейчас плескалась тревога.

— Я сказал, — медленно произнес я, смакуя каждое слово, — что его звонок — это харассмент и попытка давления на сотрудника компании. Что если он позвонит еще раз, я подам в суд. И еще я сказал, что вы — лучший аналитик в моей команде, и я скорее закрою компанию, чем откажусь от такого сотрудника из-за личных разборок вашего бывшего мужа.

Я видел, как меняется ее лицо. Сначала удивление — широко раскрытые глаза, чуть приоткрытые губы. Потом неверие — она качала головой, словно пыталась отогнать наваждение. Потом — благодарность, такая яркая, такая искренняя, что у меня перехватило дыхание.

— Артем Сергеевич, я... — начала она, и я заметил, как блеснули ее глаза. Она не плакала, нет, но была близка к этому.

— Не благодарите, — перебил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Я не выносил женских слез. Не потому, что они меня раздражали, а потому, что они делали со мной что-то, чего я не мог контролировать. — Я сказал правду. Ваши показатели за два месяца выше, чем у любого аналитика за последний год.

Я замолчал, чувствуя, что сказал достаточно. Даже слишком много. Я, который никогда никого не хвалил, который считал похвалу развращающим фактором, только что назвал ее лучшей. Я снял очки, потер переносицу, давая себе секунду, чтобы взять под контроль эмоции, которые начинали выходить из берегов.