Никогда бы не поверила, что я буду стоять в прихожей своей трехэтажной квартиры с видом на Москву-реку и орать на собственного мужа так, что начнет першить в горле. Скажи мне кто о таком, рассмеялась бы. Или заплакала. Скорее, заплакала бы, потому что год назад я еще умела плакать тихо, в подушку, чтобы дети не слышали.

— Если ты сейчас выйдешь из этой двери, обратно не пущу! — мой голос сорвался на тот самый противный петушиный фальцет, который я ненавижу в истеричных героинях бразильских сериалов. Но ситуация, черт возьми, располагала к мелодраме.

Муж — мой красавец-муж с идеальной улыбкой стоматолога-миллионера (хотя стоматологом он не был, был ресторатором, но улыбка стоила состояния) — уже стоял в прихожей. Он был невероятно хорош в этот момент. Весь из себя: темно-синий костюм от Brioni, который сидел на его широких плечах так, будто родился там, часы Patek Philippe, поблескивающие в свете люстры, и этот его фирменный взгляд «я-царь-и-бог-остальное-мелочи». В руке ключи от «Порше», в глазах — бесконечная усталость от моей, как он выражался, «театральности».

— Ань, ну сколько можно? — Денис вздохнул так, будто я попросила его свернуть горы голыми руками, а не побыть с собственными детьми. В этом вздохе было столько снисходительной усталости, что мне захотелось запустить в него статуэткой, которую мы привезли из Вьетнама. — У нас контракт на полмиллиарда. Если я не прилечу в Милан, мы разоримся. Ты этого хочешь? Чтобы наши дети ходили в обычную школу и питались макаронами? Потому что я не хочу. Я тащу этот бизнес ради будущего.

Он говорил о макаронах так, будто это был сифилис или конец света. Я смотрела на его идеально выбритый подбородок, на родинку над губой, которая когда-то казалась мне верхом сексуальности, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, вязкое, похожее на раскаленный свинец.

— Я хочу, чтобы у моих детей был отец! — заорала я, чувствуя, как слезы, которые клялась себе больше не проливать из-за этого человека, все-таки предательски текут по щекам. Они были горячими и солеными, и я злилась на них за предательство. — У Кирюши завтра первое выступление! Он учил этюд полгода! Полгода, Денис! Он ждал тебя! Ты обещал ему. Ты смотрел ему в глаза и обещал.

Я видела, как дернулась его щека. Значит, задело. Но всего на секунду. Денис Соболев был мастером превращать чувства в пепел.

— Аня, я все сказал. — Он нажал кнопку вызова лифта, и этот механический звук «динь» показался мне похоронным маршем. — Не начинай войну из-за ерунды. Кирюша поймет, он у нас взрослый. А ты... ты просто найди себе занятие, чтобы не киснуть дома. Запишись на курсы, в конце концов. Или найди работу. Может, меньше времени на глупости останется.

Повисла тишина. Такая звенящая, какая бывает перед самым мощным землетрясением. Я медленно повторила его слова, смакуя каждое, пробуя их на вкус, как яд:

— Чтобы не киснуть дома? Денис, я, между прочим, кандидат физико-математических наук. Я защитила диссертацию, пока ты продавал свой первый ресторан. Я бросила кафедру, потому что ты сказал, что хочешь, чтобы жена была рядом. Я сижу с твоими детьми, таскаю их по кружкам, забыла, как выглядит мое собственное отражение в зеркале без припухших глаз, а ты...

— А я тащу этот бизнес, на который вам всем плевать! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от мраморных стен. Он покраснел, что случалось с ним редко. Обычно он был ледяным. — Ты сидишь в золотой клетке, Аня, которую я построил, и имеешь наглость меня же упрекать.

Лифт снова издал свой издевательский «динь», и он шагнул внутрь, в эту стальную коробку, которая должна была унести его в Милан, к контрактам, к переговорам, а на самом деле — к ней. К Лике. Я это знала. Чувствовала запах ее духов, которые он привозил в воротнике пиджака, видела пустоту в глазах, когда он смотрел на меня.

— Всё, Аня. Поговорим, когда я вернусь. — Он поднял руку в прощальном жесте. — И прошу, без истерик. Они старят. Ты и так в последнее время...

Он не договорил. Двери лифта сомкнулись, отрезая его идеально выбритое лицо от моего заплаканного, а его несказанное «выглядишь плохо» повисло в воздухе, как запах газа.

Я стояла в прихожей, на холодном итальянском мраморе, который мы выбирали вместе, и смотрела на закрытую дверь. В груди что-то хрустнуло. Нет, не сердце — сердце, кажется, уже давно превратилось в мумию, заботливо забальзамированную его равнодушием. Хрустнула та самая последняя ниточка, что связывала меня с иллюзией семьи. С тем мифом, в который я пыталась поверить.

Я вспомнила, как пять лет назад он так же сбежал в командировку, когда у нас родилась Соня. Я лежала в родзале с новорожденной на груди, а он писал смс: «Извини, дела». Как три года назад пропустил нашу годовщину, потому что «инвесторы важнее». Как вчера посмотрел на меня в домашнем халате, когда я пыталась накормить Соню ужином, и сказал: «Может, запишешься в фитнес? А то формы уже не те». Он сказал это буднично, как замечание о качестве обслуживания.

Мне тридцать два. У меня двое детей, докторская степень по прикладной математике и муж, который считает меня старой, толстой истеричкой, потому что я посмела требовать внимания. Старой. Мне тридцать два. Интересно, что он скажет, когда мне стукнет сорок? Отправит на свалку?

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая тушь, и подошла к огромному зеркалу в кованой раме, которое мы тоже выбрали вместе. На меня смотрела женщина с красными глазами, в застиранной футболке (когда-то она была модной), с собранными на скорую руку волосами, из которых выбились непослушные пряди. «Формы уже не те», — повторила я про себя, оглядывая свое отражение. И вдруг... расхохоталась.

Сквозь слезы, горечь и обиду — расхохоталась. Потому что в этом абсурде, в этом хаосе, в этой размазанной туши и дешевой футболке я увидела одну простую математическую формулу. Я трачу на него энергию, он тратит её на кого-то другого. Закон сохранения энергии. Физика, блин, пятый класс. Я не могу создать энергию из ничего и не могу ее уничтожить, я могу только перестать быть ее источником для того, кто не ценит.

Я вытерла лицо влажной салфеткой, смывая следы слабости, набрала в легкие побольше воздуха и пошла в детскую.

Кирюша уже спал, свернувшись калачиком на своей кровати. Ему было десять, но во сне он выглядел на семь — беззащитный, с пушистыми ресницами, прижимающий к груди скрипку. Не футляр, а именно скрипку. Ту самую, которую я купила ему в рассрочку, пока Денис «оптимизировал расходы» на очередную яхту. Он спал с ней, как спят с любимой игрушкой. Я аккуратно поправила одеяло, стараясь не разбудить.

Соня раскинулась звездочкой на своей кровати, пуская слюни на новую куклу. Куклу за полторы тысячи евро, подаренную папой вместо обещанного похода в зоопарк. «Папа занят, дочка, но вот тебе кукла», — сказал он тогда по видеосвязи, даже не глядя в камеру. Соня три дня ревела. А потом привыкла. Дети быстро привыкают к боли. Это самое страшное.

Я поцеловала обоих, задержавшись у Кирилла. Погладила его по голове, чувствуя мягкие волосы, такие же, как у меня.

— Завтра ты будешь играть, — прошептала я. — И ты будешь лучшим. Даже если папа не придет. Ты будешь играть для себя. И для меня. Я буду в первом ряду. Я всегда буду в первом ряду.

Я выключила ночник и вышла.

А утром я проснулась другой. Я не знала, какой именно, но точно не той удобной, тихой, вечно понимающей женой, которую Денис привык оставлять «на хозяйстве». Во мне что-то переключилось. Словно щелкнул тумблер.

Я подошла к окну. Москва за окном нашей трешки на Патриарших была серой и хмурой, но мне вдруг показалось, что это не депрессивный пейзаж, а чистый лист. Холст. Я открыла его шкаф — огромный гардероб, который пах деревом и дорогим табаком. Мои вещи занимали там одну десятую часть, и все они были... невидимыми. Серыми, черными, бежевыми. «Удобными».