Окинув помещение быстрым циничным взглядом, призванным мгновенно испепелить неугодное существо, профессор яростно напал на les Anglaises.
Никогда в жизни я не слышала, чтобы с английскими женщинами обращались так, как тем утром с ними расправился месье Эммануэль. Он не пожалел ничего: ни их ума, ни морали, ни манер, ни внешности. Особенно запомнилось безжалостное порицание высокого роста, длинной шеи, тонких рук, небрежной одежды, педантичного образования, нечестивого скептицизма, невыносимой гордости, притворной добродетели. Профессор злобно скрежетал зубами и вообще вел себя так, словно, если бы пренебрег правилами приличия, готов был перейти на личности. Говорил он ядовито, язвительно, хищно и выглядел при этом до отвращения уродливо – что вполне естественно.
«Мерзкий, гадкий коротышка! – подумала я. – Неужели унижусь до страха рассердить тебя или оскорбить твои низменные чувства? Нет уж, ты мне безразличен точно так же, как самый невзрачный букет в твоей пирамиде».
С грустью признаюсь, что не смогла полностью исполнить принятое решение. В течение некоторого времени оскорбление Англии и англичан меня не трогало: примерно пятнадцать минут я стоически выдерживала атаку, – однако шипящий василиск твердо вознамерился уязвить и принялся говорить такие вещи – нападая не только на наших женщин, но и на лучших людей страны, оскорбляя герб Британии и оскверняя государственный флаг, – что в конце концов я почувствовала себя глубоко уязвленной. С гадким удовольствием он выбрал самые едкие исторические измышления континентального толка – трудно представить что-нибудь более оскорбительное. Мадемуазель Сен-Пьер и все ученицы дружно расплылись в мстительно-восторженных улыбках, ибо любопытно, до какой степени клоуны Лабаскура тайно ненавидят Англию. Не выдержав издевательства, я хлопнула ладонью по столу, открыла рот и громко крикнула:
– Да здравствует Англия с ее историей и героями! Долой Францию с ее обманом и глупцами!
Класс был ошеломлен. Кажется, все решили, что я сошла с ума. Профессор прикрыл лицо платком, чтобы спрятать дьявольскую ухмылку. Маленькое зловещее чудовище! Конечно, он решил, что одержал победу – ведь я вышла из себя – и уже через секунду снова стал добродушным и милым: любезно заговорил о подаренных цветах; принялся поэтично восхвалять их изящество, аромат, чистоту и прочие достоинства; не преминул чисто по-французски сравнить цветы с сидящими перед ним jeunes filles[272]: наградил мадемуазель Сен-Пьер полновесным комплиментом за красоту дорогого букета, а закончил обещанием в первый же по-настоящему теплый, благоуханный весенний день подарить всему классу сельский завтрак, добавив с особым значением:
– Во всяком случае, тем из класса, на чью дружбу могу положиться.
– Donc je n’y serai pas[273], – невольно выпалила я.
– Soit![274] – воскликнул профессор, собрал цветы и выбежал, громко хлопнув дверью.
Я же торопливо спрятала рукоделие, ножницы, наперсток и несчастную красную коробочку в стол и бросилась наверх. Уж не знаю, испытал ли месье Эммануэль жар и гнев, но о себе честно скажу, что едва не сгорела.
И все же, просидев на краю кровати около часа в странном эфемерном раздражении, вспоминая его слова, взгляды, манеры, я начала улыбаться. Сцена показалась забавной и даже комичной. Вот только было немного жалко, что так и не удалось вручить подарок. Очень хотелось порадовать месье, однако судьба распорядилась иначе.
Во второй половине дня я вспомнила, что стол в классе ни в коем случае не представляет собой надежного места хранения. Кроме того, решила спрятать коробочку из-за нацарапанных на крышке инициалов «П. К. Д. Э.» (Поль Карлос Давид Эммануэль – так звучало полное имя профессора, ведь иностранцам зачем-то необходимо иметь длинную цепочку крестильных имен), поэтому спустилась в класс.
Комната отдыхала в тишине и покое. Дневные ученицы разъехались по домам, пансионерки вышли на прогулку, учительницы – все, кроме дежурной – отправились в город с визитами или за покупками. Учебные помещения пустовали, как и большой зал с подвешенным в центре огромным торжественным глобусом, парой многорожковых люстр и почтенным роялем – сейчас, в будний день, закрытым и молчаливым. Увидев дверь первого класса приоткрытой, я удивилась: обычно после занятий эту комнату запирали, а собственными ключами обладали лишь две обитательницы дома: сама мадам Бек и я. Еще большее удивление вызвали очевидные, хотя и смутные, признаки жизни: шаги, звуки отодвигаемого стула и открываемого ящика стола.
После мгновенного размышления я решила, что мадам Бек проверяет свои владения. Приоткрытая дверь позволила проверить справедливость предположения. Я заглянула. И что же? Увидела вовсе не шпионское одеяние мадам – шаль и чистый чепчик, – а темный костюм и темную, коротко остриженную мужскую голову. Этот человек сидел на моем стуле. Оливковая рука открыла ящик, а нос уткнулся в мои бумаги. Не составляло труда узнать нарушителя даже со спины. Церемониальный наряд уже сменился обычным, заляпанным чернилами пальто, а своенравная феска лежала на полу, словно выпав из преступно деятельной руки.
Я уже давно заметила, что месье Эммануэль чувствовал себя в моем столе не менее свободно, чем в собственном бюро: поднимал и опускал крышку, ворошил и снова приводил в порядок содержимое, действуя почти так же уверенно, как я сама, даже не пытаясь скрывать факт вторжения, оставляя очевидные, несомненные признаки самовольного присутствия, – однако до этого момента я ни разу не заставала его на месте преступления. Как ни старалась, не могла поймать момент нарушения границы. В оставленных на ночь ученических тетрадях невидимый домовой добросовестно исправлял ошибки; проявлял причудливую, но благую волю приятными свежими сюрпризами: между старым словарем и потрепанной грамматикой магическим образом появлялась интересная современная книга или классическое произведение, зрелое и сладкое в своем почтенном возрасте. Из рабочей корзинки вдруг выглядывал модный любовный роман, а под ним прятался новый памфлет или журнал, в то время как вчерашнее чтение исчезало. Источник этих сокровищ не оставлял сомнений: даже в отсутствие прочих доказательств одна предательская особенность снимала все вопросы – запах сигар. На первых порах я приходила в ужас: с грохотом распахивала окна и брезгливо, двумя пальцами, вытаскивала греховные брошюры на свежий воздух, – но однажды раз и навсегда избавилась от снобизма. Случилось так, что месье застал меня за проветриванием книги, понял значение процесса, мгновенно завладел неугодным экземпляром и собрался швырнуть его в печь, но поскольку книга очень меня заинтересовала, я проявила неслыханное проворство и спасла том, выхватив из злонамеренного плена. Однако больше рисковать я не посмела, хотя так ни разу и не увидела эксцентричное, дружелюбное, предпочитающее сигары привидение в действии.
И вот наконец свершилось: домовой собственной персоной сидел на моем стуле, а из губ его вился голубоватый дымок индийской роскоши. Да, читатель! Он курил в мой стол, чем себя и выдавал. Возмущенная своевольным поведением и в то же время обрадованная возможностью удивить пришельца (наверное, с таким же смешанным чувством хозяйка обнаруживет в своей кухне странного маленького помощника), я неслышно подкралась, остановилась за его спиной и осторожно заглянула через плечо.
Представьте, как дрогнуло мое сердце. После утренней враждебности и оскорбившей чувства, ранившей душу небрежности с моей стороны готовый все простить и забыть месье Поль принес два превосходных тома, название и авторство которых гарантировало интересное чтение. Сейчас, склонившись над столом, он перебирал содержимое ящика, однако работал бережно, осторожно, слегка нарушая порядок, но не причиняя вреда. Гнев мой растаял. В эту минуту, незаметно наблюдая за профессором Эммануэлем, пока тот сидел в забытьи, не помня обиды и желая только добра, я не испытывала к нему ни тени неприязни.
