– Monsieur Paul, je vous pardonne[237].

– Не приму «месье». Произнесите другое слово, иначе не поверю в вашу искренность. Последнее усилие: mon ami. Или, так и быть, по-английски.

«Мой друг» звучало не так помпезно, как «mon ami», и не заключало в себе домашней, интимной нежности. Я не могла обратиться к профессору со словами «mon ami», а вот произнести «мой друг» смогла, причем без затруднения. Он не почувствовал разницы и вполне удовлетворился, даже улыбнулся. Вам, читатель, следовало бы увидеть улыбку и заметить разницу между выражением лица в эту минуту и полчаса назад. Не могу утверждать, что прежде наблюдала на губах и в глазах месье Поля довольную, счастливую или добрую улыбку. Сотни раз натыкалась на иронию, сарказм, презрение, кипение страсти, однако выражение более теплых и мягких чувств оказалось для меня абсолютно новым. Вместо обычной маски внезапно появилось настоящее человеческое лицо. Глубокие морщины разгладились, и даже кожа стала чище и свежее. Выдававший испанскую кровь смуглый, желтоватый южный оттенок сменился другим, более светлым. Уверена, что больше ни разу не видела, чтобы лицо человека настолько изменилось от простой улыбки. Профессор проводил меня к экипажу, и в ту же минуту вышел месье Бассомпьер вместе с племянницей.

Мисс Фэншо пребывала в глубоком расстройстве: вечер не принес ей ничего, кроме разочарования. Едва мы сели и дверь закрылась, она поддалась дурному настроению и уступила бесконтрольной мрачности. Измышления против доктора Бреттона сочились ядом. Поняв, что не способна ни очаровать его, ни уязвить, она обратилась к ненависти как к единственному доступному ресурсу, причем выражала ее в таком неумеренном, зловещем количестве, что мое чувство справедливости наконец не выдержало и запылало. Последовал взрыв: ведь я тоже умела проявлять страсть, особенно в обществе прекрасной, но полной недостатков спутницы, которой удавалось поднять со дна души мутный осадок. Хорошо, что колеса безбожно громыхали по вымощенной брусчаткой мостовой. Могу заверить читателя, что в экипаже не царило мертвое молчание, но и не журчал прозрачный, спокойный ручеек мирного диалога. Наполовину по велению души, наполовину сознательно я постаралась утихомирить спутницу. Из отеля на рю Креси она вышла в неистовом гневе. Следовало привести Джиневру в чувство еще до возвращения на рю Фоссет, для чего было абсолютно необходимо продемонстрировать истинную ценность и высокие достоинства ее натуры, причем сделать это посредством языка, точность и простота которого смогли бы выдержать конкуренцию с комплиментами Джона Нокса в адрес Марии Стюарт[238]. Подобное обращение всегда действовало на мисс Фэншо благотворно и вполне ей подходило. Не сомневаюсь, что после добротной моральной порки красавица легла в постель умиротворенной и уснула крепким здоровым сном.

Во время своих уроков месье Поль Эммануэль крайне болезненно воспринимал любую помеху, по какой бы причине та ни возникала. В такой ситуации пройти по классу – как ученице, так и учительнице – можно было лишь ценой собственной жизни.

Сама мадам Бек отваживалась на опасное приключение только при крайней необходимости, да и то пробегала как можно быстрее и незаметнее, подняв юбки и минуя кафедру, как корабль – опасную скалу. Что же касается привратницы Розин, то на ее плечах лежала страшная обязанность каждые полчаса вырывать учениц из кратера вулкана и провожать на занятия музыкой в часовню, большую или маленькую гостиную, столовую или другую снабженную фортепиано комнату. После второй или третьей попытки бедняжка едва не лишалась дара речи от ужаса – чувства, вызванного испепеляющими взглядами сквозь сверхъестественно мерцающие стекла очков.

Однажды утром я сидела в холле и трудилась над вышивкой, которую одна из учениц начала, но отложила на неопределенное время. Покуда пальцы неустанно летали над узором, уши не дремали, а прислушивались к угрожающему нарастанию доносившегося из соседнего класса голоса, с каждой минутой становившегося все более громким и зловещим. От надвигающейся грозы меня отделяла надежная стена. Кроме того, имелось доступное средство спасения через ведущую во двор стеклянную дверь – на тот случай если вихрь устремится в мою сторону. Наверное, именно по этой причине опасные симптомы вызывали не столько тревогу, сколько любопытство. А вот бедной Розин повезло куда меньше: в то благословенное утро ей пришлось четырежды ступить на опасную тропу. И вот сейчас, в пятый раз, выпал жестокий жребий выхватить горящую головешку из огня – точнее, ученицу из-под самого носа месье Поля.

– Mon Dieu! Mon Dieu! – причитала привратница. – Que vais-je devenir? Monsieur va me tuer, je suis sûre; car il est d’une colère![239]

С мужеством отчаяния она открыла дверь.

– Mademoiselle La Malle, au piano![240] – послышался призыв.

Прежде чем Розин успела ретироваться и плотно закрыть дверь, из класса донесся голос:

– Dès ce moment! La classe est défendue. La premiere qui ouvrira cette porte, ou passera par cette division, sera pendu – fut-ce Madame Beck elle-même![241]

Однако не прошло и десяти минут с момента провозглашения сурового закона, как по коридору вновь прошлепали домашние туфли Розин.

– Мадемуазель, – обратилась она ко мне, – я не открою эту дверь даже за пять франков: очки месье ужасны, – но из Атенеума прибыл посыльный с сообщением. Я сказала мадам, что не отважусь войти, и она посоветовала обратиться за помощью к вам.

– Ко мне? Нет, это слишком несправедливо! Я здесь совершенно ни при чем. Смелее, смелее, Розин! Несите свой крест. Не бойтесь еще раз испытать судьбу!

– Я, мадемуазель? Невозможно! Сегодня уже пять раз его сердила. Пусть мадам наймет жандарма. Ouf! Je n’en puis plus![242]

– Значит, струсили. Что за сообщение?

– То самое, которое понравится месье меньше всего: требование срочно явиться в Атенеум, так как туда прибыл официальный посетитель – инспектор или еще кто-то подобный – и месье непременно должен с ним встретиться. Вы же знаете, как он ненавидит слово «должен».

Да, я отлично знала, что своенравный человечек ненавидит как шпоры, так и узду, неизменно противясь всему срочному и необходимому, и все же согласилась исполнить опасную миссию – разумеется, не без страха. Однако страх смешался с другими чувствами, среди которых присутствовало и любопытство. Я открыла дверь, вошла и как можно быстрее и тише – насколько позволила дрожавшая рука – закрыла за собой дверь. Проявленная медлительность или поспешность, неосторожный стук или невнимательно оставленная щель могли вызвать последствия более страшные, чем основное преступление. Я стояла, а профессор сидел в откровенно плохом настроении – можно сказать, в самом плохом. Он давал урок арифметики, поскольку преподавал любые подсказанные воображением предметы. Арифметика казалась ему сухой наукой, а потому не нравилась, и, соответственно, рассуждения о цифрах заставляли учениц трепетать. Месье Эммануэль сидел за столом согнувшись и не находил сил поднять голову на звук, означавший прямое нарушение его воли и установленного закона. Меня это положение устраивало: можно было пройти по длинному классу и встретить гнев в непосредственной близости, а не испытывать угрозу на расстоянии.

Возле подиума, напротив профессора, я остановилась. Конечно, сразу обратить на меня внимание он не мог и продолжал урок. Отступление казалось невозможным: он должен был услышать сообщение и немедленно дать ответ.

Не обладая достаточным ростом, чтобы посмотреть поверх высоко стоявшего на подиуме стола, и оттого испытывая неудобство, я отважилась заглянуть сбоку, чтобы для начала просто увидеть лицо, которое поразило живописным сходством с головой черно-желтого тигра. Дважды мне удавалось дерзко зайти сбоку, оставаясь при этом невидимой. В третий раз глаз едва преодолел препятствие в виде стола, как был пойман и пронзен насквозь через зрачок – очками. Розин оказалась права: этот полезный оптический прибор внушал непреодолимый ужас, помимо изменчивого ужаса незастекленных глаз его обладателя.