– Не сомневаетесь! Но есть ли у вас основания для уверенности?

– Есть, причем самые убедительные.

– Право, Люси, скажите, какие именно!

– Вам они известны не хуже, чем мне. Больше того: удивительно, что, зная о них, вы до сих пор не уверены в преданности Джиневры. Честное слово, в данных обстоятельствах это едва ли не оскорбление.

– Сейчас вы заговорили быстрее и задышали чаще, но это не важно: продолжайте до тех пор, пока не дадите полного объяснения, мне оно необходимо.

– Обязательно его получите, доктор Джон. Порой вы необыкновенно великодушны и щедры, а как христианин, всегда готовы на приношение. Если бы отец Силас сумел обратить вас в католичество, вы осыпали бы его подаяниями для бедных, снабдили алтарь свечами и постарались как можно богаче украсить место поклонения любимому святому. Джиневра, Джон…

– Перестаньте! – воскликнул Грэхем. – Не продолжайте!

– Нет, позвольте вас ослушаться. Не могу сосчитать, сколько раз ладони Джиневры наполнялись из ваших ладоней. Вы дарите ей самые дорогие цветы, изобретаете такие изысканные подарки, представить которые способна лишь алчная женщина. Вдобавок мисс Фэншо обладает ювелирным гарнитуром, покупкой которого ваша щедрость едва не переступила границу экстравагантности.

Скромность, которую сама Джиневра никогда не проявляла в этом вопросе, залила лицо обожателя ярким румянцем.

– Чепуха! – воскликнул он, варварски проткнув ножницами моток шелковых ниток. – Все эти подарки сделаны ради собственного удовольствия, а приняв их, она оказала мне любезность.

– Гораздо больше: поклялась честью, что не останется в долгу. Если она не может отплатить чувствами, то обязана выложить деловой эквивалент в виде нескольких столбиков золотых монет.

– Но вы не понимаете ее натуры. Мисс Фэншо слишком наивна, чтобы обратить внимание на мои подарки, и простодушна, чтобы оценить.

Я рассмеялась, потому что собственными ушами слышала, как Джиневра называет цену каждой вещицы. Несмотря на молодость, она уже давно научилась в этом разбираться: материальные затруднения, схемы, сделки, попытки реализовать запасы всегда составляли для нее любимый стимул мыслительного процесса.

Тем временем доктор Джон взволнованно продолжал:

– Вы бы видели Джиневру в тот момент, когда я клал на ее колени какую-нибудь безделушку. Какое спокойствие, какая невозмутимость! Ни малейшего стремления взять вещицу в руки, ни намека на радость удивления и желание рассмотреть сюрприз. Из одного лишь любезного нежелания меня обидеть она позволяет букету лежать рядом, а потом соглашается взять его с собой. О, если мне удавалось застегнуть браслет на изящном запястье, каким бы красивым ни выглядело украшение (а я всегда старательно выбирал симпатичные и, разумеется, недешевые ювелирные изделия), глаза ее не освещались радостным блеском: она едва бросала взгляд на подарок.

– А затем, разумеется, так и не оценив украшение, снимала его и возвращала?

– Нет. Для такого оскорбления она слишком великодушна. Делала вид, что забыла о моем подношении, и забирала его с благородным спокойствием и легкой рассеянностью. Разве в подобных условиях согласие принять подарки можно считать благоприятным симптомом? Даже если бы я преподнес все свое состояние и мисс Фэншо приняла дар, ее неспособность к корыстным соображениям настолько очевидна, что я не осмелился бы предположить, что подобная сделка продвинула меня хотя бы на шаг.

– Доктор Джон, – начала я, – любовь слепа…

В этот момент в глазах моего собеседника вспыхнул тонкий голубой луч, напомнивший о прежних днях и его юношеском портрете. Почему-то вдруг подумалось, что по крайней мере часть высказанной веры в наивность мисс Фэншо искусственна. Не исключено, что, несмотря на страсть к ее красоте, оценка слабостей менее ошибочна и более проницательна, чем представляется в речи. Но ведь взгляд мог оказаться обманчивым или, в лучшем случае, вызвать мимолетное впечатление. И все же – обманчивый или искренний, воображаемый или настоящий – этот взгляд положил конец разговору.

В Террасе я оставалась в течение двух недель после окончания каникул. Отсрочку организовала добрая миссис Бреттон. В один прекрасный день ее сын вынес вердикт: «Люси еще недостаточно окрепла, чтобы вернуться в пещеру пансионата», – и она тут же отправилась на рю Фоссет, побеседовала с директрисой и убедила ее в необходимости продолжительного отдыха и перемены обстановки, без которых полное выздоровление невозможно. За этим, однако, последовал неожиданный и не самый приятный знак внимания – визит вежливости самой мадам Бек.

Однажды любезная леди действительно отправилась на прогулку в фиакре и заехала так далеко, что прибыла в шато собственной персоной. Полагаю, ей просто захотелось посмотреть, где обитает доктор Джон. Судя по всему, особняк с благородным интерьером превзошел все ее ожидания. Она пылко восхваляла все, что видела, при этом назвав голубую гостиную une pièce magnifique[165]; многословно поздравляла меня с обретением tellement dignes, aimables et respectables[166] друзей; ловко направила комплимент в мой адрес, а когда с работы вернулся доктор Джон, бросилась к нему с невероятной живостью и рассыпалась фейерверком быстрой речи, сияющей искрами восторга относительно шато madame sa mère – la digne châtelaine[167]. Не забыла восхититься и его внешностью – действительно цветущей, а в тот момент дополнительно украшенной добродушной, хотя и чуть насмешливой, улыбкой, с которой он всегда слушал стремительный, цветистый французский язык мадам. Короче говоря, в тот день мадам Бек предстала в наилучшем виде, явив собою живое огненное колесо комплиментов, восторженных восклицаний и любезностей. Из вежливости, а также чтобы задать несколько вопросов относительно школьных дел, я проводила мадам до экипажа и заглянула в окно, когда она уже устроилась на сиденье и дверь закрылась. Какая огромная перемена произошла за один лишь краткий миг! Только что искрившаяся остроумием, сейчас властительница выглядела суровее судьи и мрачнее мудреца. Странная особа!

Вернувшись, я осмелилась поддразнить доктора Джона относительно неравнодушия мадам. Как же он смеялся! Каким весельем сияли глаза, когда он вспоминал вычурные выражения и повторял некоторые фразы, забавно и точно передавая быструю, плавную французскую речь! Он обладал превосходным чувством юмора и составлял лучшую на свете компанию – в тех случаях, когда хотя бы на несколько минут мог забыть о мисс Фэншо.

Говорят, что ослабленным людям полезно находиться на спокойном мягком солнце: якобы это придает жизненные силы. Пока маленькая Жоржетта Бек выздоравливала после болезни, я часто брала ее на руки и часами гуляла по саду вдоль стены, увитой зреющим на южном солнце виноградом. Ласковые лучи исцеляли маленькое бледное тельце так же успешно, как наполняли соком свисающие грозди.

Существуют человеческие характеры – ласковые, теплые и доброжелательные, – в чьем сиянии слабому духом так же полезно жить, как слабому телом – нежиться в лучах полуденного солнца. К числу этих редких натур, несомненно, принадлежали доктор Бреттон и его матушка. Они любили распространять счастье, точно так же как некоторые любят причинять несчастье, и делали это инстинктивно: без шума и практически неосознанно. Возможность доставить радость ближнему возникала спонтанно. Каждый день моей жизни в доме осуществлялся какой-нибудь маленький план, неизменно венчавшийся приятным финалом. Несмотря на огромную занятость, доктор Джон находил время, чтобы сопровождать нас с миссис Бреттон на каждой небольшой прогулке. Не понимаю, как ему удавалось справляться с многочисленными вызовами, однако, умело их систематизируя, он умудрялся ежедневно выкраивать свободное время. Я часто видела Грэхема утомленным, но редко изможденным и никогда – раздраженным, сбитым с толку или подавленным. Все его действия отличались легкостью и грацией непобедимой силы, жизнерадостной уверенностью неистощимой энергии. Благодаря его заботам за две счастливые недели мне удалось познакомиться с Виллетом, его окрестностями и жителями ближе, чем за предшествующие восемь месяцев. Он показывал достопримечательности, о которых прежде доводилось лишь слышать; с увлечением сообщал интересные и полезные сведения. Никогда не считал за труд что-то мне рассказать, а уж я точно не ленилась слушать! Он не умел рассуждать холодно и туманно, редко обобщал, никогда не пустословил, но, казалось, любил милые подробности почти так же, как я, умел наблюдать за характерами, причем не поверхностно. Эти черты сообщали его речи особый интерес, а умение говорить непосредственно от себя, не занимая и не воруя из книг то сухой факт, то стертую фразу, то тривиальное мнение, придавало высказыванию свежесть столь же желанную, сколь и редкую. На моих глазах богатая личность раскрывалась в новом свете, переживала новый день, возвышалась вместе с благородным рассветом.