Профессор удалился успокоенным, а напоследок высказал горячее, словно молитва, пожелание: если я заблуждаюсь, пусть Господь меня просветит. С крыльца до моего слуха донеслось пылкое бормотание – что-то вроде восклицания «Мария, Царица Небесная!», – за которым последовало искреннее пожелание, чтобы его надежда все-таки смогла стать моей надеждой.

Странно! Я вовсе не испытывала лихорадочного стремления отвратить его от веры отцов: хоть и считала католицизм неверным, слепленным из золота и глины, однако замечала, что этот католик с угодной Богу невинностью сердца принимает самые чистые элементы своей религии.

Наш разговор состоялся между восемью и девятью часами вечера на тихой рю Фоссет, в классе, стеклянная дверь которого выходила в уединенный сад, а уже на следующий день, примерно в то же время или чуть позже, содержание теологического спора было дословно передано внимательному слушателю в исповедальне старинной церкви Святых Волхвов. В результате отец Силас нанес визит мадам Бек и, движимый неведомой смесью побуждений, убедил ее на время передать ему духовное руководство англичанкой.

Далее меня обрекли на принудительное чтение – правда, я лишь бегло просматривала предложенные книги: идеи казались слишком далекими, чтобы внимательно читать текст, что-то отмечать, запоминать и осмысливать. К тому же наверху, под подушкой, пряталась книга, определенные главы которой вполне удовлетворяли мою тягу к духовным знаниям, предоставляя такие заповеди и примеры, которые не нуждались в дальнейшем совершенствовании.

Затем отец Силас продемонстрировал доброту и благодеяния католической церкви и призвал судить дерево по плодам его.

В ответ я возразила, что труды эти вовсе не являются плодами католицизма, а представляют собой всего лишь буйное цветение – обещание, которое Святая Церковь демонстрирует миру. Цветение не рождает милосердия; созревшее яблоко несет в себе невежество, унижение и фанатизм. Из горя и привязанности людей куются цепи рабства. Бедность получает пропитание, рубище и кров в обмен на верность «церкви»; сиротство обучается и воспитывается в лоне «церкви»; болезнь находит утешение, чтобы закончиться смертью по правилам «церкви».

Испокон века мужчины надрывались на работе, женщины приносили смертельные жертвы в мире, который Господь создал для блага своих чад, а потом взвалил на плечи сына чудовищной тяжести крест – неужели только ради того, чтобы чада эти могли служить делу католицизма, доказывать его святость, подтверждать его силу и распространять царство тиранической «церкви»?

Ради блага человека было сделано мало, а ради Божьей славы и того меньше. Тысячи путей были открыты ценой боли, кровавого пота, самой жизни. Горы рассекались до основания, камни дробились в пыль – и все ради чего? Ради того ли, чтобы священники могли беспрепятственно шагать вперед и выше, к вершине, и оттуда простирать скипетр пожирающей своих детей «церкви»?

Это невозможно. Бог не принимает католицизма, а если бы Сын Божий поныне испытывал человеческую печаль, разве не оплакивал бы его жестокости и тщеславия, как когда-то оплакивал преступления и несчастья обреченного Иерусалима?

О, любители власти! О, ненасытные претенденты на царство! И для вас настанет час, когда ослабевшие сердца обрадуются, что существует милосердие за пределами человеческого сострадания; любовь сильнее всесильной смерти, которой не избежите даже вы; благодеяние, побеждающее любой грех, в том числе и ваш; жалость, спасающая миры и, больше того, прощающая священников.

Третье испытание заключалось в богатстве католицизма, в великолепии его царства. Меня приводили в церкви по торжественным, праздничным дням, демонстрировали пышные ритуалы и церемонии, и я смотрела.

Многие прихожане – как мужчины, так и женщины, – несомненно, превосходившие меня во многих знаниях и умениях, попадали под очарование красочного представления и утверждали, что, несмотря на протесты разума, воображение покорялось впечатлению. Я не готова в этом поручиться. Ни торжественная литания, ни высокая месса, ни сияние множества свечей, ни аромат и мерное покачивание кадил, ни богатое убранство, ни пышные одежды священников не произвели на меня глубокого впечатления. Все увиденное показалось не величественным, а безвкусным, не поэтически-одухотворенным, а вульгарно-материалистическим.

Я не призналась в этом отцу Силасу. Он был стар и выглядел усталым, в каждом неудачном эксперименте, в каждом разочаровании неизменно сохранял доброе расположение духа, и я не чувствовала себя вправе оскорблять его искреннюю веру, однако вечером того дня, когда меня поставили на балкон великолепного дома, чтобы наблюдать за совместной процессией церкви и армии – священниками с мощами, воинами с оружием, тучными пожилыми архиепископами в парче и кружевах, похожими на серых галок в павлиньих перьях, и толпой фантастически одетых девушек, – высказала свое мнение месье Полю.

– Мне не понравилось. Не уважаю напыщенные церемонии и больше не хочу на них присутствовать.

Облегчив совесть смелым заявлением, я получила возможность продолжить и, выражаясь более внятно и свободно, чем обычно, объяснить, что намерена и впредь придерживаться своей реформированной веры. Чем ближе я знакомилась с католицизмом, тем прочнее привязывалась к протестантизму. Разумеется, у каждой Церкви есть свои ошибки, однако теперь я особенно ясно увидела чистоту своей обители – по контрасту с той, чье распутное накрашенное лицо было открыто с целью вызвать восхищение. Я сказала, что мы соблюдаем значительно меньше формальностей в отношениях с Богом, сохранив лишь те, которых природа человечества в целом требует для должного соблюдения обрядов; призналась, что не могу смотреть на цветы и блестки, на восковые свечи и вышитые полотнища тогда, когда следовало бы поднять взор к тому, чей дом – бесконечность, а существование – вечность; поведала, что, думая о грехе и печали, о земной порочности, смертной греховности, глубокой скорби, не могу восхищаться пением священников и молчаливым участием высокопоставленных особ. Когда бедствия существования и ужасы разложения встают перед мысленным взором, когда надежда и сомнение возникают в сознании с равной четкостью – научное усилие утомляет, а молитва на чужом мертвом языке раздражает. Сердце хочет одного – искренне и горячо воскликнуть: «Господи, будь милосерден ко мне, грешной!»

Честно изложив свою веру, не опасаясь отдалиться от того, к кому обращалась, я наконец-то услышала созвучный голос, ответное эхо, гармоничное дыхание умиротворенной души.

– Что бы ни утверждали священники и полемисты, – пробормотал месье Поль, – Бог добр и любит все искреннее. Верьте так, как можете, и по крайней мере одна наша молитва останется общей. Я тоже прошу: «O Dieu, sois appaisé envers moi qui suis pécheur![336]

Он облокотился на спинку моего стула и после недолгого молчания заговорил снова:

– Какими предстают различия между людьми в глазах того Бога, кто создал мир, кто вдохнул жизнь в землю и сияющие на небе звезды? Если для него не существует ни времени, ни пространства, значит, не существует ни меры, ни сравнения. Мы унижаем себя собственным ничтожеством – и правильно делаем, – однако вполне возможно, что постоянство одного сердца, правдивость и вера одного ума в указанном им свете значат для него так же много, как правильное движение спутников вокруг планет, планет вокруг солнц или солнц вокруг великого, невидимого, непонятного, непознаваемого, лишь великим духовным усилием постижимого центра.

Да направит всех нас Господь! Да благословит Господь вас, Люси!

Полина не ошиблась, отложив переписку с Грэхемом до тех пор, пока отец не одобрит их общение, но доктор Бреттон не мог жить в трех милях от отеля «Креси» и не наведываться туда как можно чаще. Полагаю, поначалу влюбленные старались держаться отстраненно: внешне им удалось исполнить намеренье, – однако чувство очень скоро сократило дистанцию.