Картина поведала об остром внутреннем конфликте: точно так же в самый холодный зимний день, подгоняемый болезненным переживанием, нервным возбуждением или печальным самобичеванием, мэтр мог целый час перекапывать смерзшиеся сугробы – сдвинув брови, сжав зубы, ни разу не подняв головы и не разомкнув губ.

Сильви, видимо утомившись наблюдать за работой, опять принялась бегать, крутиться волчком, высматривать, принюхиваться, пока наконец не обнаружила в классе меня. Тут же собачка принялась облаивать окна, словно хотела пригласить разделить свой восторг трудолюбием хозяина. Поскольку мы с месье Полем иногда гуляли по аллее, она решила, что, несмотря на дождь, я должна немедленно составить ему компанию.

Собака была так настойчива, что месье Поль наконец поднял голову и, сразу поняв, кто причина ее поведения, свистнул, подзывая, однако Сильви залаяла еще громче, упорно добиваясь, чтобы стеклянная дверь немедленно открылась. Раздосадованный профессор со вздохом отставил лопату, подошел к двери и приоткрыл ее. Сильви бросилась ко мне, вскочила на колени, охватила лапами за шею и принялась восторженно облизывать лицо, одновременно сметая хвостом книги и листы бумаги на пол.

Месье Эммануэль вошел следом и принялся наводить порядок: собрал и вернул на стол книги, а потом ухватил Сильви и засунул под пальто. Собачка сразу успокоилась, пригрелась и притихла, забавно высунув наружу лохматую голову. Это существо было совсем крошечным, с самой симпатичной на свете невинной мордочкой, длинными шелковистыми ушками и черными блестящими глазками. Мне Сильви всегда напоминала маленькую Полли. Простите за сравнение, читатель, но что было, то было.

Месье Поль нежно поглаживал ее, что ничуть меня не удивляло: невозможно отказать в любви такому милому, искреннему, добросердечному существу, – пока не заметил среди только что возвращенных на место книг религиозный трактат. Губы его приоткрылись, но мэтр подавил желание заговорить с трудом, хотя и явно. Неужели с него взяли слово никогда больше со мной не общаться? Если так, то благородная натура сочла возможным нарушить клятву, поскольку уже в следующее мгновение он сделал вторую попытку и заговорил:

– Полагаю, вы не удостоили вниманием эту брошюру?

– Ну почему же, прочла.

Он подождал, словно надеялся, что я выскажу свое мнение без принуждения, но я не собиралась говорить без предложения. Если следовало пойти на какие-то уступки, совершить какой-то ритуал, то это должен был сделать покорный ученик отца Силаса, а не я. Он смотрел на меня с нежностью. Слегка затуманенные грустью голубые глаза светились волнением и заботой. Чувства противоречили одно другому: упрек перетекал в раскаяние. Возможно, в этот момент месье Поль обрадовался бы открытому проявлению чувств, однако я не позволила себе ничего лишнего, а чтобы не выдать смятения, взяла со стола несколько перьев и принялась старательно затачивать, зная, что действие изменит настроение профессора. Он терпеть не мог смотреть, как я точу перья. Ножи всегда оказывались тупыми, а руки неумелыми; и в итоге перья расщеплялись и ломались. На сей раз я превзошла себя и порезала палец – почти нарочно, чтобы вернуть собеседника в естественное состояние, снять напряжение, вызвать непосредственную реакцию.

– Maladroit![333] – воскликнул месье Поль. – Сейчас превратите руки в котлету!

Он опустил Сильви на пол и, приказав охранять феску, забрал у меня перья и принялся точить с проворством и точностью машины и между делом осведомился:

– Понравилась ли вам книжка?

Подавив зевок, я пожала плечами, но он не отступал:

– Ну хоть тронула?

– Скорее навеяла сон.

Профессор немного помолчал, а потом его прорвало:

– Allons donc![334] Бессмысленно разговаривать таким тоном. Какой бы плохой вы ни были – не стану перечислять недостатки, – Бог и природа наградили вас достаточным количеством разума и сочувствия, чтобы не остаться глухой к такому трогательному призыву.

– Вот еще! – тут же оживилась я. – Ни капли не растрогалась. Ничуть! – И в доказательство вытащила из кармана абсолютно сухой, чистый, неразвернутый платок.

На меня тут же вылился поток эпитетов скорее пикантных, чем вежливых. Я слушала с наслаждением. После двух дней противоестественного молчания добрые старые рассуждения и упреки звучали мелодичнее любой музыки, но, внимая громогласным обвинениям, я не забывала утешаться и утешать собачку конфетами из коробочки, которую месье Поль заботливо пополнил. Ему понравилось, что небольшая услуга получила достойную оценку. Посмотрев на нас с Сильви, он отложил нож и, коснувшись моей руки пучком отточенных перьев, попросил:

– Сестренка, скажите честно: что вы думали обо мне в эти два дня?

Ответить я не сумела: помешали слезы, – а чтобы скрыть их, принялась усердно гладить Сильви. Месье Поль перегнулся через стол, наклонился и продолжил:

– Я назвался вашим братом, но сам не знаю, кто я на самом деле: брат или друг. Много думаю о вас, желаю добра, но постоянно должен себя сдерживать: вас следует бояться. Лучшие друзья предупреждают об опасности и призывают проявить осторожность.

– Вы поступаете правильно, слушая друзей: осторожность необходима.

– Протестантская религия – странная, самонадеянная, неуязвимая вера – заковала вас в нечестивые доспехи. Вы хорошая. Отец Силас считает вас хорошей и любит, но ужасный, гордый, непреклонный протестантизм несет опасность. Иногда сквозит во взгляде, а порой внушает такие интонации и жесты, что становится холодно. Вы не склонны к притворству, и все же только что, когда взяли в руки эту книжку… Боже мой! Мне показалось, что Люцифер улыбнулся!

– Истина заключается в том, что книжка не вызвала у меня уважения. И что же дальше?

– Не вызвала уважения? Но это же средоточие истинной веры, любви, милосердия! Я не сомневался, что искренние строки тронут вас сердечным теплом, не оставят равнодушной. С молитвой положил творение отца Силаса в ящик стола, он, должно быть, слишком много грешил, и Небеса не приняли обращения из глубины души. Вы презрели мое маленькое приношение. Oh, cela me fait mal![335]

– Но, месье, я вовсе не презираю книжку – по крайней мере, как ваш подарок. Присядьте лучше, выслушайте и постарайтесь понять. Я не язычница, не дикарка и не опасная вероотступница, как твердят так называемые «друзья». Не собираюсь нападать на вашу религию. Вы верите в Бога, Христа и Библию, и я тоже.

– Но разве вы верите в Библию? Разве принимаете Апокалипсис? Чем ограничивается дикая, безрассудная дерзость вашей страны и веры? Отец Силас смутил меня неясными намеками.

Путем убеждения я заставила приоткрыть суть намеков и выяснила, что измышления сводились к хитрой иезуитской клевете. В тот вечер мы с месье Полем беседовали долго и серьезно. Он умолял и спорил. Я спорить не могла из-за счастливой неспособности: чтобы повлиять на все, на что следовало, требовалось победоносное логическое противостояние, но я умела говорить лишь по-своему. Месье Поль привык к особенностям речи, научился принимать отклонения от темы, заполнять пропуски, прощать странные запинки, которые уже не казались ему странными. В свободном общении я могла убедительно защитить свои мировоззрение и веру. В какой-то степени мне удалось развеять предрассудки. Собеседник ушел неудовлетворенным и вряд ли успокоенным, однако поверил, что протестанты совсем не обязательно те дикие язычники, какими их изображает мудрый отец Силас. Месье Поль кое-что понял об ином способе почитания света, жизни, слова; смог представить, что протестантское поклонение святыням хоть и отличается от того, какое диктует католическая церковь, но все же обладает собственной – возможно, более глубокой – мощью, собственным, не менее торжественным благоговением.

Выяснилось, что отец Силас (повторяю: сам по себе неплохой человек, хотя и защитник плохого дела) мрачно заклеймил протестантов в целом и, соответственно, меня, странными именами: приписал нам странные «измы». Месье Эммануэль рассказал об этом в характерной, не ведающей секретов, откровенной манере, глядя на меня с искренним страхом, едва ли не дрожа от опасения, что обвинения могут оправдаться. Выяснилось, что отец Силас, пристально за мной наблюдая, обнаружил, что я по очереди, без разбора, посещаю все три протестантские церкви Виллета: французскую, немецкую и английскую – то есть пресвитерианскую, лютеранскую и епископальную. В глазах святого отца такая свобода означала равнодушие: якобы тот, кто принимает все, не привязан ни к чему, – однако случилось так, что, часто и тайно размышляя о мелких, незначительных различиях между тремя вероучениями и единстве основных принципов, я не нашла препятствий для будущего слияния их в единый священный союз и научилась уважать все три, хотя в каждом заметила недостатки формы, противоречия и уступки тривиальности. Все свои мысли я честно изложила месье Полю, объяснив, что моим последним прибежищем, судьей и учителем навсегда останется сама Библия, а не что-то иное, будь то вероисповедание, человек или нация.