Здесь выяснилось, что непосредственная близость наделена особыми преимуществами: компенсирующие близорукость очки оказались бесполезными для определения преступника под самым носом месье. Он тут же их снял, и положение наше стало почти соизмеримым.

Я рада, что не боялась месье Поля по-настоящему: что, стоя рядом, вообще не испытывала ужаса, – поэтому, как только профессор потребовал веревку и виселицу, чтобы привести в исполнение недавний приговор, тут же снабдила его ниткой для вышивания, причем сделала это с такой безупречной вежливостью, что часть чрезмерного раздражения немедленно улетучилась. Разумеется, я не проявила услужливость на глазах всего класса, а, прикрывшись углом стола, привязала нитку к решетчатой спинке профессорского стула.

– Que me voulez-vous?[243] – прорычал месье Эммануэль голосом, музыкальность которого осталась замкнутой в его груди и горле, так как говорил он сквозь стиснутые зубы, словно дав себе клятву, что ничто на свете не вырвет из его уст улыбку.

Ответ мой начался бескомпромиссно:

– Monsieur, je veux l’impossible, des choses inouïes[244].

Решив не медлить, а нанести удар сразу, я передала сообщение из Атенеума, при этом цветисто преувеличив срочность исполнения.

Конечно, профессор не пожелал ничего слышать и заявил, что не пойдет и не прервет урок, даже если его позовут все чиновники Виллета; ни на дюйм не отступит от своего расписания даже по распоряжению короля, кабинета министров и обеих палат парламента, вместе взятых.

Однако я понимала необходимость подчинения: и долг, и личный интерес требовали немедленной явки, – поэтому просто стояла молча, как будто ничего не слышала. Профессор осведомился, чего я жду.

– Только ответа, который смогу передать посыльному.

Он нетерпеливо отмахнулся.

Я отважилась протянуть руку к феске, лежавшей на подоконнике в угрюмом бездействии. Он проследил за этим движением взглядом, в котором раздражение смешалось с изумлением перед проявленным нахальством, и пробормотал:

– Ах если мисс Люси заинтересовалась феской, то почему бы ей самой не надеть шляпу, не притвориться юношей и великодушно не отправиться в Атенеум?

С огромным уважением я положила феску на профессорский стол и увидела, как зловеще кивнула кисточка.

– Напишу записку с извинениями! Вот что я сделаю! – воскликнул месье Эммануэль, все еще мысленно склоняясь к отказу.

Уверенная в недопустимости такого поступка, я осторожно придвинула головной убор ближе к его руке. Подчинившись приданному ускорению, феска скользнула по полированному склону стола, подтолкнула вперед легкие очки в металлической оправе, и те – страшно сказать! – упали на подиум. Десятки раз мне доводилось наблюдать, как подобное не приносило ни малейшего вреда, но сейчас, словно назло Люси Сноу, обе прозрачные линзы превратились в сетку из крупных и мелких трещин.

В эту минуту меня охватило отчаяние вкупе с сожалением и раскаянием. Я знала цену этим стеклам: для месье Эммануэля подобрать очки было очень сложно, а эти вполне подходили. Не раз доводилось слышать, как он называл их своим главным сокровищем. Дрожащей рукой подняла я разбитые, бесполезные стекла и в глубочайшем страхе оценила причиненный ущерб. И все же сочувствие и унижение пересилили страх. Несколько секунд я не осмеливалась взглянуть в лицо обездоленного профессора. Он заговорил первым:

– Là! Me voilà veuf de mes lunettes![245] Думаю, теперь мадемуазель Люси согласна, что веревка и виселица вполне заслуженны: не случайно дрожит в ожидании страшной участи. Ах, коварная предательница! Решили сделать меня слепым и беспомощным!

Я подняла глаза. Вместо того чтобы исказиться злобой и потемнеть от ярости, лицо профессора расцвело той самой улыбкой, которую я уже видела в вестибюле отеля «Креси». Нет, месье Эммануэль не гневался и даже не горевал. Пережив серьезную утрату, он проявил смирение и милосердие, принял провокацию с терпением святого. Казавшееся столь неудачным событие, способное лишить последнего шанса на успех, неожиданно пришло мне на помощь. Упрямый и неподатливый, пока я не причинила никакого вреда, месье Поль проявил любезную уступчивость по отношению к кающейся грешнице.

Все еще бормоча что-то насчет une forte femme, une Anlaise terrible, une petite casse-tout[246], он заявил, что не смеет ослушаться ту, которая только что продемонстрировала свою опасную отвагу. Точно так же великий император разбил вазу, чтобы вызвать отчаяние. Затем, наконец увенчав голову феской, профессор забрал уничтоженные очки, пожал мне руку в знак прощения и дружбы, поклонился и в наилучшем настроении отправился в Атенеум.

После столь любезного завершения драматичной сцены читатель опечалится, узнав, что еще до наступления вечера я вновь поссорилась с месье Эммануэлем. Да, так случилось. Избежать неприятности не удалось.

Профессор имел обыкновение – крайне похвальное и желанное – по вечерам являться без предупреждения, врываться в спокойный, отведенный для занятий час, нарушать его мерное течение, заставлять нас убирать книги и доставать рукоделие. После этого открывал толстый том и заменял вялое «религиозное чтение» какой-нибудь сонной ученицы великой трагедией в великом исполнении и не менее великим представлением в лицах. Надо сказать, что лично я редко вникала в достоинства произведения, поскольку месье Эммануэль превращал авторский текст в сосуд, наполняя его собственной энергией и страстью, как наполняют чашу живительным напитком. Иногда профессор освещал нашу привычную тьму отблеском большого яркого мира, демонстрируя образцы современной литературы, читая отрывки из прелестной новеллы или последний остроумный фельетон, вызвавший смех в парижских салонах. При этом он неизменно брал на себя труд твердой, безжалостной рукой убирать из трагедии, мелодрамы, новеллы или эссе все строчки, фразы или слова, по его мнению, непригодные для слуха девушек. Я не раз замечала, что в тех случаях, когда сокращение оставляло в тексте бессмысленную пустоту или ослабляло стиль, он импровизировал целые абзацы – не менее впечатляющие, чем безукоризненные. Внедренные им диалоги и описания часто оказывались намного лучше удаленных.

В тот вечер, о котором я рассказываю, мы сидели молча, словно монашки. Ученицы занимались, учительницы шили или вышивали.

Я хорошо помню свою работу. Это был легкий плод фантазии, причем не лишенный смысла. Я не просто убивала время, а хотела собственными руками сделать подарок. День вручения приближался, и потому пальцы мои двигались проворно.

Внезапно раздался громкий, требовательный звонок, а затем послышались хорошо знакомые быстрые шаги. Едва все губы одновременно шепнули «месье», двустворчатая дверь стремительно, как всегда, распахнулась, чтобы его впустить (слово «открылась» не отражает энергии движения), и профессор оказался среди нас.

В комнате стояли два длинных стола со скамейками по обе стороны, над каждым висела лампа, под ней сидела учительница, а по правую и левую руку от нее располагались ученицы. Старшие и наиболее примерные девочки получали удобные места ближе к лампе, или к «тропикам», как их называли, а младшие и ленивые довольствовались далекими территориями возле «полюсов». Как правило, месье вежливо предлагал стул одной из учительниц – обычно старшей преподавательнице мадемуазель Сен-Пьер, – а затем занимал освободившееся место, таким образом обеспечивая себя светом «рака» и «скорпиона», в котором нуждался из-за близорукости.

Как обычно, Сен-Пьер живо вскочила и широко улыбнулась, продемонстрировав сразу все зубы. Эта странная улыбка протягивалась от уха до уха в виде тонкой изогнутой линии, не распространяясь по лицу, не оставляя ямочек на щеках и не освещая глаз. Полагаю, месье не заметил торопливого движения или сделал вид, что не заметил, потому что отличался склонностью к капризам, которую обычно приписывают женщинам. Кроме того, очки (он уже приобрел новые) служили надежным оправданием любых недосмотров и оплошностей. Как бы там ни было, он миновал мадемуазель Сен-Пьер, подошел к противоположной стороне стола и, прежде чем я успела вскочить и освободить место, прошептал: